Дело о потерянных детях
Дело в том, что пыль на экране монитора становится особенно видимой в вагоне поезда. Пыль, разводы. Ты вполне комфортно существуешь со своим лептопом в обычной, оседлой жизни, но стоит превратиться в ушельца и вылезает то, что копится под спудом. Каждый раз, оказываясь в пути, ты словно бы возвращаешься в одно и то же, исходное, состояние, вновь выкликаешь (попадаешь) в отдельный и первородный (до всех правок и редактирования) файл. Включается и буквальная и метафорическая программа возвращения – содранной и вновь нарастающей кожицей. Видимо, для этого и срываешься. Срывался.

А ещё включается странная программа сохранения своего обычного статуса, бытового образа жизни. Отчего-то [отчего?] крайне важным оказывается сохранение как можно в большей сохранности привычной капиллярной сетки повседневных занятий и ритуалов. Нужно изо все сил пытаться соответствовать тому, как раньше, делать вид, что с тобой ничего такого не происходит и ничего (ну, совершенно ничего) не может выбить из седла.

Это как раз и говорит о том, что происходит, что ты сдвинулся и сдвинут. И ещё – такая перемена участи даёт возможность вычислить то, что скрывается от тебя по умолчанию как самое что ни на есть естественное и, оттого, незаметное. Но в чём, на самом деле, коренится твой образ жизни; там [то], где закисает и бражничает само его вещество.

Десять дней пребывания на исторической родине незаметно подошли к концу. Десять дней как один день – плавного и размеренного ненапряжения, незамечания всего вокруг. Если дорогу туда я укомплектовывал музыкой Айги, чья мерность повторяет ритм колёсного перестука, то на дорогу обратно выпадает книжка, специально подсунутая Люсей – «Культура дороги в русской мифоритуальной традиции Х1Х – ХХ вв.» Т. Б. Щепанской.

Такие вынужденные книги (тем паче, монографии) откладываешь, оттягиваешь на последок, в ситуацию полного отсутствия выбора (коей и является поезд), а открывая (вот подарок!) не можешь оторваться. Читается – не оторваться, на каждой станице – россыпи микрооткрытий, а, главное, очень многое становится понятным – почему ты едешь и куда. Психологические и культурные архетипы настолько глубоко лежат и столь непреложно определяют, что начинаешь радоваться за себя – ты, оказывается, тоже [русский] человек, если ничто человеческое тебе не чуждо, а твоя привычная, незамечаемая уже давно боль, боль-фон, вполне имеет право на объяснённое существование.

Я ведь почти не выходил в город, ограничиваясь островом садового участка и остовом большого, тёплого дома. Я понял, что Челябинск наводит на меня тоску – то, что несло очарование раньше, когда я тут обитал, схлынуло, оставив остатки структуры. Лишь голая структура, концепция и ничего более. Отдельно стоящие низкорослые дома, влажная всё время земля, недорисованные, но уже помятые (художник признает поражение, комкая кусок картона) лица. Оппозиции умозрительности, сосредоточенной на кисейных берегах внутренней реки, все они, по отдельности или скопом, уже не составляют, рассыпаются на подгнивший, ветхий бархат подкладки и вывернутые на изнанку швы.

Ничего, никого, кроме родителей (экое открытие!). Для мамы теперь главной стала передача «Пока все дома», которую она ждёт целую неделю. Пока мама готовит воскресный обед, Тимур Кизяков встречается со всяческими звёздочками и звёздульками. Мама сосредоточенно трёт морковку, не отрываясь от чадящей плиты, повёрнутая к телевизору неработающим ухом. Мама ждёт рубрику про усыновление детдомовских детей. Рубрика сопровождается песенкой из советского мультфильма «Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети…» Песенка, под которую прошла эта декада, намертво въедается в мозг, пристаёт к коже и к волосам сильнее кухонного чада так, что всё с мамой становится понятно. А ты не знал?

Папа идёт провожать тебя на вокзал. Бывший тяжелоатлет тяжело, покряхтывая, несёт твою сумку (сам вызвался). Говорим о том, о сём – так положено накануне, ибо обычно молчим и говорит мама. Мы доходим до вагона, кидаем сумку под полку и теперь уже я иду его провожать до угла. Там мы прощаемся, обнимаемся на прощание, я иду к вагону, затем оборачиваюсь, а он стоит и смотрит как я иду к вагону. Оказывается, смотрит.