Дело о Майдане
Дело в том, что Киев, как сок – Добрый. Жить здесь одно, всякое может быть, а вот приезжать – обязательно будет тепло и солнечно, как на курорт попадаешь. После Москвы-то. Выходишь из поезда, где мёрз в купе законсервированной московской прохлады, как измятая купюра из сейфа, а уже на перроне парное молоко, из которого можно взбивать сливочное масло. Нежное, крестьянское, с едва желтоватым оттенком. Тут же жирные, тугие тополя, плавно переходящие в каштаны, всё цветёт и пенится. На смотровой площадке продают на разлив газировку, похожую на шампанское: крупные пузырьки щекочут нёбо.

Нужно найти тень и тогда становится комфортно. Нормальная, южная природа, сочная и ленивая; камни и люди, пропитанные солнцем, соответствующие смягчения аффрикатов. Из этой размягчённости, тягучести возникает особая телесность связанности всех со всеми – когда твои края подтаивают и начинают растворяться вокруг (и все вокруг подтаивают точно так же, а людей много) все оказываются вовлечёнными друг в друга.
Особая статья воздух – почти осязаемый внизу, жирный, наваристый как то самое сливочное мороженное из советского детства, и сладковато-лёгкий наверху. Там, где открываются панорамы щавельного супа, надрезанные золотыми куполами. Природа здесь сочится избытком, виноградным мясом, салом растительного происхождения, сливками, сметаной, когда не думаешь о колориях, просто живёшь и ешь.

А на Майдане происходит бесконечный митинг. Политика как ещё одно городское развлечение. Способ проведения досуга. Ну, или заработка. Пока на большом экране беснуются проекции говорящих голов, народ, под жёлто-голубыми, оттягивается кто во что горазд. Это только со стороны, стороннему, площадь кажется неразрывным единством, шагнёшь в толпу и фиксируешь странную атомарность. Жара заставляет людей кучковаться, прятаться от солнца точно так же, как от дождя – под зонтиками, накидками, да хотя бы и теми же жевто-блокидными: хоть шерсти клок.

Изнутри митинг выглядит как парад автономных планет, как нечто в высшей степени атомарное: куски обитаемого окружены тёплым асфальтом. Как если каждый сам по себе. Влюбленные парочки, обнимающиеся на пляжных подстилках или одеяльцах. Девушки, деловито перекусывающие варёными яйцами. Дама, подставляющая руки солнцу характерным жестом загорающего курортника. Кто-то читает книгу, кто-то разгадывает кроссворд, газет почти не видно, если только мятые, между планетами. То есть, времени даром не теряют – стоят в очереди за мороженным, пьют пиво. Бабушка, продающая сигареты поштучно. Девчушка, сидящая на блоке пластиковых бутылок с питьевой водой. Видно, что майданный быт привычен, отлажен. Никакого беспокойства, агрессии – торопиться-то некуда; день простоять да ночь в автобусах продержаться.



Зрелище, конечно, странное, непривычное, забавное. Митинг, существующий сам по себе как поезд, идущий в никуда – рельсы есть, а станцию назначения словно бы отменили. Я не про идеологию, с ней незнаком и в тонкостях не разбираюсь. Я о внешних впечатлениях приезжего, который шёл за Киевским Тортом и вдруг увидел недвижимую движуху. То есть, драйв, разумеется, существует, разлитый из-за взаимодействия множества тел, собранных в одном месте, но словно бы внутри себя все эти тела спят – как на картинке про «Спящую красавицу», где злая фея в един миг заставила застыть всех, кто был во дворце; застыть в тех позах, в которых застало проклятье.

В Москве или, там, в России, такое невозможно. Общество иное, психофизика, в частности. Я думаю, что всё, что тут происходит, завязано на это самое тепло, небо-воздух-облака, на эту жирность и важность, экстравертную. Москва несёт свои энергетические потоки именно как потоки, как электроны по электропроводам, вытягиваясь в параллельности, вдоль своих улиц. Киевские пробки больше телесные, нежели механические, скорее Ротко, чем московский Мондриан.