Дело о концерте Темирканова
Дело в том, что Колонный Зал Дома Союзов (есть ведь в этом самом Доме ещё и Октябрьский Зал), всё-таки, более чем странное место.

Сегодня обратил внимание, что рядом с дверью «Президиум» (коридор с гримоуборными), висит мемориальная доска, взятая зачем-то в раму.
Доска не удивляет – здесь только генсеков штук пять хоронили и мало ли каких иных событий происходило – сколько раз один только Муслим Магомаев выступал, один или с Тамарой Синявской. Не говоря уже о сёстрах Лисициан.
Однако же, доска эта посвящена (вероятно важнее события в этих стенах не происходило) избранию Хуана Антонио Самаранча на пост Президента МОК в далеком 1980м году (это когда Высоцкий умер).

Ладно Высоцкий, но я сегодня самого Темирканова слушал. Великий, надо сказать, дирижёр.
Первая Прокофьева, вторая Рахманинова + Бриттен на закуску.

Публика сообразна месту. По правую сторону от меня сидел дядька, похожий на Жванецкого, по левую – интеллигентная Верка Сердючка. А что – хороший поворот сюжета: после полупобеды на Евровиденье Верушка увлекается додекафонией и становится прожженной интеллектуалкой.
Позади постоянно шушукается стайка старушек, лично знающих "Юрика" с консерваторской скамьи.
В кулуарах мелькают обязательный (на всех концертах видел) композитор Рыбников, Швыдкой, приходящий к бисам (с него первый тост на афтопати) и Святаслав Бэлза, променявший увлечённость на выхолощенность.
Темиркановская неоклассика хорошо контрастировала из последнего ряда с предыдущими всплесками итальянского оптимизма на концерте в среду.

Каждый раз, на концерте, особенно если ты сидишь близко к сцене, выбираешь себе в составе оркестра двух-трёх персонажей, чем-то симпатичных или выпадающих, сначала просто наблюдаешь, потом увлекаешься, всё глубже и глубже проваливаясь внутрь той самой музыки, которую они исполняют и тогда время начинает растягиваться и замедляться и тогда с избранными музыкантами ты проживашь целую маленькую жизнь.
Что-то вроде микроромана, микротрещины, куда проваливаешься всем своим существом-веществом, незаметного чужому взгляду, когда ты думаешь о какой-нибудь второй или третьей скрипке, пока dream не разрастается до размеров полнометражной и широкоформатной целлулоиды.


Момент истины наступил для меня на концерте Оркестра Национальной Академии Санта Чечилия, на который меня угораздило сесть рядом с послом итальянским.
После чего я зарёкся садиться в первой половине зала. Вместо того, чтобы слушать, из всех сил я словно бы подглядывал за тем, что не предназначается взгляду.

Внутренняя жизнь оркестра приоткрывается как и физиологическая составляющая исполнения.

Сначала я думал, что это слышно ход поездов метрополитена, но потом понял, что глубинный шум совпадает с точками оркестровой бифуркации – это дирижёр Антонио Паппано, выбравший для разгону «Римский карнавал» Берлиоза и «Франческу да Римини» , буквально подпрыгивал на месте вместе с музыкой и выходил из себя в моменты кульминаций и ложных финалов так, что становилось страшным за финал финала.

Но обошлось.

Оркестранты дышат как скаковые лошади, широко вибрируя ноздрями, громче всех – крепыш дирижёр, пропевающий исполняемую музыку от начала до конца, не пропуская не единой ноты – глазами и ртом, звуками, всеми этими кляксами типа «трам-пару-рам» [при этом зрачки вылезают из орбит, догоняя пальцы рук, подсказывающих правильные звукоизвлечения] или «тум-бурум», честное слово.

Итальянский концерт показался самым ярким, энергичным, экспрессивным. Сочным. Стаканом бодрящего апельсинового сока или даже шампанского.
Дирижёр Антонио Паппано подобрал для программы четыре ярких опуса с быстрой сменой планов и ритмических пластов, струящихся каскадами музыкальных брызг, исполненных в бешенном ритме.
Словно бы чуть-чуть нарочито представительствуя от всей жизнерадостной итальянской культуры и средиземноморского темперамента.

Начальные такты Первой симфонии Прокофьева дают ощущение осадки – словно бы мощный корабль спускается на воду по самую ватерлинию.
«Классическая», пятнадцатиминутная, симфония Прокофьева пролетает почти мгновенно, немедленно возникая и немедленно испаряясь – совсем как мираж в пустыне.
После антракта дают Вторую Рахманинова, значительную и раздольную с густыми скрипичными лесами да полями.
Обычно прозрачный Рахманинов вдруг являет второе дно и некоторую внутреннюю перспективу.
Можно сказать, что Прокофьев и Рахманинов меняются на этом концерте местами: обычно ватный Сергей Сергеевич, главная партия которого всегда окружена массой одышливых складок был представлен с необыкновенной прозрачностью – когда вдруг стало видно во все стороны света; сама мысль композиторская проступила со всей очевидностью, словно бы выпорхнув из дирижёрского рукава.
Тогда как едва ли не до самой что ни на есть стилизованности ясный Сергей Васильевич показался сегодня многомудрым эзотериком, построившим путанный симфонический лабиринт, на подобие тех, которые любит выдувать его младший тёзка.
Короче, Прокофьева исполнили как Рахманинова (легко и свободно), а Рахманинова как Прокофьева (затейливо, с запотевшим подкладом).

Между двумя русскими классиками к темиркановскому оркестру добавил 18 солистов из 11 оркестров России.
Участвовали музыканты от Владивостока до Кисловодска.
Таким усиленным составом сборная России исполнила «Вариации и фугу на тему Пёрселла («Путеводитель по оркестру для молодежи») Бенджамина Бриттена.
Просветительский опус британца напоминает фильм Ф. Феллини «Репетиция оркестра»: в просветительских, вероятно, целях лейтмотив Пёрселла проводится через разные группы оркестра, высвечивая исполнительские особенности скрипичных, духовых, словом, всех жизней, вплоть до ударных.
Нужно ли говорить, что удвоение состава откликнулось таким мощным звучанием, что пафос и масштаб исполнения едва ли не впечатывали слушателей в кресла.

Чередуя западные и российские оркестры замечаешь разницу культуры исполнения.
Школы у нас непохожи, вот что.
Для европейцев важнее всего внутренняя прозрачность исполнения, возникающая из сыгранности групп, их окрыляющего взаимодействия и особого, особенно точного (собранного в пучок), звучания скрипичных.
Такая прозрачность, похожая на призрачность, возникает внутри смыслового сердца, подобно все расползающейся лунке в пористом мартовском льду.

Для российских музыкантов куда важнее осанка и осадка, густой замес монументальности, обеспеченной тылами из басов, альтов и виолончелей на основательном бэкграунде которых и возводится (достраивается) основное здание звучания.
Российские оркестры звучат более фактурно, занозисто, в шероховатости и непригнанности групп есть нечто, особенно цепляющее растревоженную душу.
Как ни странно, но гладкопись (обеспеченная, вроде бы, большей мастеровитостью) цепляет меньше.
Возможно потому, что в сырости сырья всегда есть место для разгона.