Дело о встречном
Дело в том, что дни перед отъездом заполнены до предела как квартира, где совершается ремонт: всё заставлено-переставлено и антресоли вывернуты наизнанку как заношенное исподнее. Особенно на Садовом кольце Москва вываливается на человеков грудой мятой одежды из корзины с грязным бельем; с преобладанием кримплена и всякой прочей синтетики, запах соответствующий.
Тем более, что погоду последних дней сложно назвать летней. Все в сандалиях и босоножках, но не жарко, слегка прохладно но если надеть пиджак становится тесно. Облака идут сплошной чередой, солнце прорывается, но погоды не делает. Собственно, как и переменная облачность тоже. Точно из рамы вынули зеркало, смотритесь в стену, она неплохо оштукатурена.
Это очень странно – чем больше делаешь, тем больше предстоит сделать, дела и люди словно сговариваются отжать перед отъездом последнее, раз уж далее ты будешь недоступен. Перрон изъеден оспой. В купе кидаешься как в бассейн после парилки, тут кондишн и за окном изо-лента: то берёза, то рябина сливаются в бесконечную панораму, наподобие видов Невского проспекта. Но Пруст более невозможен. Несмотря на протяжённость. И можно, наконец, снять очки.

Про очки. Если задуматься… Порой носишь их без особой на то надобности. Не то, чтобы разглядеть нужно. Понимаешь, что очки помогают тебе быть собой, оказываясь точкой сборки, откуда растёшь ты, социальный. Взгляд со стороны. Без диоптрий чувствуешь себя более раздетым, чем без телефона – и потому что ближе к телу и потому что процесс протяжённее: в трубу поговорил и забыл до определённого момента. А про очки ты и не вспоминаешь, они уже давно стали искусственным суставом зрения, присутствуют всё время, только если ты не спишь. То есть, в моменты бодрствований и это важно.

Москва начинает отпускать тебя где-то в районе Самары, когда аська начинает пропадать, затем ты переезжаешь долгий мост через Волгу и отрываешься окончательно. Вместе с переменой акварели на пастель, а (в районе Уфы) уже и на гуашь.
На перроне самарского вокзала (ровно половина пути) нужно обязательно позвонить в оба конца, зафиксировав равноденствие своего местоположения и с трудом дождаться отправки поезда, чтобы начинать ЖРАТЬ. С тех пор как железнодорожные билеты по стоимости сравнялись в авиабилетами, тебе несказанно везёт и ты едешь один. Без трусов и с Шостаковичем.


Про Шостаковича. Главная задача – попытаться определить [найти] дискурс говорения, жанр – что это и о чём. Понятно же, что не музыка. Точно не музыка, менее всего озабоченная симметрией и архитектурностью, но тогда что? Пока думаешь, пока ищешь, подсаживаешься словно на тяжёлый наркотик, окончательно отгораживаясь от всего, в том числе и от себя тоже. Скрипичные квартеты, все 15 опусов ( + к ним по два концерта для инструмента с оркестром) словно бы вычерчивают внутри окружающего времени-пространства кротовьи норы. Это фон и не фон, отчуждение и совпадение, выведение своих мыслей наружу – во вполне осязаемую (как в хай-теке) стенограмму. Её не напоёшь, не наиграешь, она не может мучить и требовать разрешения. Но когда [но пока] она звучит, то существование как фотографическим виражем подсвечивается некоторой степенью осмысленности.
Когда поезд набирает ход, то скрипичные квартеты почти не слышно. Сливаются с перестуком, движением. Хотя сегодня они слышнее, нежели вчера перед сном. Шостакович не является моим двойником, он не мыслит параллельно, не выражает ничего из моих глубин. Ни комфорт, ни раздражение, ни поддержка, ни отдохновение, ни отдача, но что это и как это действует? Важно лишь то, что, несмотря на несомненную систему, я не могу её предсказать. Ни на йоту-ноту вперёд. Логика сновидения или огня. Ускользает. Словно бы ты разделился на себя и себя и вы перебрасываетесь недозрелыми теннисными шариками.