Дело о поезде
Дело в том, что когда отец и Полина провожали меня на вокзал, пошёл дождь. Перрон (а фирменный, скорый «Южный Урал», лицо предприятия, главный наш козырь) всегда отправляется под песни с первого пути, оказался перекопанным, слой асфальта снят и засыпан песком, который подметают дворничихи в фирменных робах, выковыривая из песка бычки. Ремонт и установка остановок – длинных навесов, пока стоит лишь металлический остов. Стоянка-остановка будет готова к следующему моему приезду, а пока от капель не спрячешься, пока прощаешься и не заходишь внутрь. Отец показывает Полине вокзал, хочет поразить её эскалатором, а для пятилетней Полины эскалатор не имеет статуса диковины: у них в Тель-Авиве этих эскалаторов как грязи и только в Чердачинске до сих пор нет метро.

Дождь усиливается и Полина раскрывает разноцветный зонт. Так, живописная парочка, они и уходят, обернувшись и помахав от угла, а моя жизнь приобретает замкнутость, самостоятельность – теперь я не с ними, сам по себе. Теперь мы стоим в Рузаевке, на четвертом пути, стоянка сокращена. Я вовремя успеваю метнуться на привокзальную площадь к киоску, потому что на первый путь прибывает фирменный поезд «Мордовия». Если бы я метнулся на площадь пятью минутами позже, то с учётом сокращённой стоянки, о которой объявили вот только что моя жизнь могла бы категорически измениться. Но не изменилась и я вернулся в одинокое купе, где показывают «Индиану Джонса». Однако, звук отключен для того, чтобы можно было слушать Шестую Прокофьева.

Самая известная и доступная у Прокофьева – Первая, классическая. На неё и запал, прослушав в июне интерпретацию Темирканова на фестивале оркестров мира. После чего купил комплект всех симфоний в интерпретации С. Озава и берлинских филармоников. Первая, действительно, выделяется, а все последующие (+ бонус, симфоническая поэма «Поручик Киже») сливаются в единое модернистское марево. Однако, две недели тренировок не проходят даром и теперь в этом мареве, для начала, проступают очертания второй - Шестой. Медленное, постепенное вхождение, а мы и не торопимся, некуда – впереди ещё только Рязань. А, может быть, уже Рязань. Глазастая.

Глазастая как официантка. Только что зашла. Чёрные колготки, чувственные губки, чёлочка. Заранее влажная. Когда я, заказав ужин, отказался от жаренной картошки и алкоголя, она сильно удивилась. Объясняю, что в картошке много калорий (бабочкокрылый взмах накладных ресниц: «Вы на диете?»), а алкоголя просто не хочется («Вы что и девушек не угощаете шампанским?»). Странная версия. Говорю, что угощаю, или я не человек, но вот сейчас, в данную минуту, когда Индиана Джонс штурмует очередную пещеру, а из-за туч выскочило солнце и залило окрестности кленовым сиропом, что-то желания нет. Интересно, конечно, что она подумала о Прокофьеве (до благозвучного места, ради которого второй раз слушаю ещё далековато, а пока шумят-раззоряются медные) и Гомере…

Хочется только проверенных книг, проверенной музыки. В последнее время чувствовал себя заживо погребенным в разноцветных лоскутах информационных завалов. Слишком много ненужного, лишнего. В голову вмещается всё меньше и меньше. Тогда начал тормозить процесс. Пытаться управлять. Никакой попсы. Минимум газет (только по работе – отделы культуры, прочитываемые по привычке от и до). Минимум телевиденья. Фиксированное количество времени в Интернете, в ЖЖ. Любое потребление должно быть осознанным и являться следствием внутреннего выбора. «Улица» (внешнее) как цыганка – она не может тебе ничего дать из того, что тебе действительно нужно. Значит, следует ужимать и изучать собственные потребности. Для начала задуматься, к примеру, отчего в родительском доме у меня получается много и плодотворно читать (в основном, классику), а в квартире на Соколе трудно себя заставить взять в руки любую книгу.

Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что любой выбор субъективен и когда ты выбираешь то, что кажется ценным лично тебе, то выбор может оказаться и неправильным. Мама, со смехом, до сих пор вспоминает мою школьную одержимость «Аквариумом» (после первого в моей жизни живого их концерта у меня поднялась температура), на что я ей предлагаю вспомнить, что ещё раньше я ведь и под себя ходил. Развиваемся, де. И нет никакой гарантии, что на очередном этапе твоего развития Шостакович и Прокофьев будут выброшены в помойку вслед за Гребенщиковым и, страшно сказать, «Машиной времени». Но сейчас ценность цельности для меня заключена в зрелом модерне, который подпитывает и помогает.

Это не еда, а вымогательство. После Токмово поезд набирает ход. Будет же ещё четверть часа в Потьме (Рязань ночью) с черникой в пластиковых стаканчиках (« – Чернику берем». – «Не хочу». – «Ну и дурак»). Природа особенно хороша там, где теряются следы присутствия человека. Мест таких почти не осталось. Даже в купе искусственная прохлада кондиционера. Дважды позвонил домой, никто не взял трубку. Перед самым выходом на вокзал, мама споткнулась о порог, упала. Издали это выглядело как приступ. Все напугались. Отдышалась, пришла в себя, сказала, что сама напугалась. На юбилей она привела себя в порядок, танцевала, выглядела молодо и привлекательно, несмотря на то, что накануне сильно простыла и ещё сутки назад пила антибиотики. Мама.

В купе минимальное расстояние между кроватью и столом, лежбищем и рабочее-едальным местом. Как в немочи. Как в больнице.