Дело о темноте зеркал
Дело в том, что мы пошли с Ромой на могилу Толстого, когда усадьбу уже закрыли для посетителей, народу никого и тьма сгущается. Мимо тёмного пруда, по центральной аллее с высокими деревьями, потом вбок, мимо дома Волконских, лошадиного гаража, риги, пока не вышли на ещё более узкую и темную дорожку, уходящую в лес. Не заблудиться, ибо везде указатели, по-русски и по-английски и я подумал, что если бы делать фоторепортаж или фотовыставку из Ясной Поляны, то достаточно сфотографировать эти самые указатели, смотрящие на вас, подобно тому, как Кулик фотографировал морды мёртвых обезьян, смотрящих на зрителя глазами-пуговицами. Чем больше мглы и тишины, тем больше театра, тем больше Поляна напоминала открытую книгу, забытую у незажженого ночника. Страницы книги, на которой буквы, из-за темноты, сливаются в ноты или в чёрные дорожки, протоптанные уже не автором, но тишиной. Тишиной с загустевающим бальзамом позднего лета, в воздухе которого плывут твои внутренние отражения. Ну, а там дальше по аллейке к неожиданно открывающемуся аппендиксу с могилой. Холмик утрамбованный на фоне оврага с зелёной палочкой, которую Толстой закапал там где-то в детстве. Мы были одни, не считая какой-то романтической пары, которая тут же смылась, чтобы не мешать нам, чтобы не помешать нам как мы помешали им, как если у них возле погоста осуществлялось инмтимное или предрассудительное. Через день нас к этому же месту привела Фёкла Толстая, но уже вместе с делегацией деятелей театральной культуры, которые тут же начали деловито ощупывать утрамбованный холмик - тут ли ОН, Лео, лежит или не тут, чувствую я что-то или же ничего не чувствую. При всей наивности и декларативности, демонстративнности было в этой деловитости что-то справедливое, как в любом месте, высосанном массовыми посещениями, торопливым, на бегу галочки, туризмом. Вместо того, чтобы остановиться и задуматься подгоняешь себя или тебя подгоняют. Тем более же, что ты всё время озадачен проблемами собственного видоисктеля - прикладываешь невидимую рамку к окружающему тебя пейзажу: тут или не тут. Тем более, что столько ты всего знаешь и про это место и про человека, здесь лежащего, но что тебе Гекуба? Происходит несовпадение, неналожение того, что знаешь, слышал, читал, всех этих полок с книгами из домашней библиотеки, с воспоминаниями и текстами, полок в книжных магазинах и радиацией влияния-вливания, оно уже давно и навечно, не так ли?! И вот ты здесь, в средостенье смыслопорождающего места, и...
Даже Рома, который много щёлкал в доме и на аллеях, не стал здесь щёлкать, потому что очень странно всё это - утрамбованный холмик с пластиковыми какими-то краями-берегами, немного наивная табличка "зона тишины" и люди, которые не молчат, не торопятся проникнуться величием момента, ведь разве мы молчим на кладбище?

Все ведь едут по святым местам чтобы задуматься и остановиться, а вместо этого сталкиваются с потагонной системой. Но потогонность она же не из-за зловредности музейщиков возникает, она внутри тебя сидит. Желание остановиться, просто погулять, уединиться остается неосуществимой мечтой, несмотря на то, что все три дня я сбегаю сюда для уединения и остановки. Потому что вещество восприятия ооказывается изначально загрязнённым вот этим самым желанием остановки, непрекращающейся работой видоискателя. Каждый раз, попадая в то или иное место, получив ключи от номера, ты первым делом, выходишь на балкон и начинаешь планировать ранние вставания, утренние пробежки или, хотя бы, прогулки по только что просннувшемуся, влажному лесу. И, как правило, ничего этого затем не осуществляется. Собирая вещи в сумку перед возвращением думаешь о том, что снова не знаешь, где же находится то самое место, где время и место совпадают в одной точке где-то глубоко-глубоко внутри, как если в раму вставили новое, протертое стекло, из-за чего зрение оказывается зрением, а не зримой, осуществлённоё пейзажем, мыслью. На следующий день я спросил у Фёклы про аутентичность музея, про который читал, что сожжен фашистами и был возобновлен. Фёкла не смутилась и начала говорить про 140000 аутентичных предметов, которые вывозились эшелонами и прятались, а что стены, сказала она, думаете их до войны не белили? Но перекрытия настоящие, те самые перекрытия, что. Экскурсовод в доме предлагала потрогать те самые перила (лестница, ведущая на второй этаж), которых касалась рука Лео. Фёкла мне отвечала несколько нервно, но она вообще вся такая - экспрессивная очень, избыточно, гуашно. А я смотрел по стороонам и пытался представить, что же видел бородатый старичок в толстовке, и понимал, что ничего этого он не видел, даже вот этот вид из окна кабинета с гравюрами на которых фрагменты мадонны Рафаэля, разве только если пойдёт дождь и Писсаро размоет конкретику? Потому что все эти деревья и даже ландшафт, просадающий под сегодняшней сермягой тоже самым видимым образом изменился - он же до сих пор ворочается внутри границ своего собственного тела - все эти пруды и дороги, не говоря уже о чём-то более преходящем. Ну, разве что воздух, тот самый бальзам, жидкий янтарь, так ведь и он, сами знаете и он.... А вон та дача, сказала Галка-режиссер из Питера, указывая на роскошный дом, стоящий напротив толстовской усадьбы и искажающей вид окончательно и бесповоротно, принадлежит, говорят, стамотологу. Ну, да, стамотологи тоже люди.