Четвертая симфония (1917-18) Мясковского

Длинное вступление с флейтой соло, осторожно перебирающей ступеньки в прихожей, постепенно входящей в холодную воду: изморозь подхватывают слюдяные скрипичные и вот уже всё тело покрывается гусиной кожей.
Шаг за шагом, шли и шли и мычали вечное "над вечным покоем", пока не разродились, как туча дождем, полнозвучьем. Ты Гамлет, мыслящий робкими шагами, ты щепка, накрытая ураганом, ветер, ветер, ты могуч, ты обтекаешь тела, застигнутые бурей как в "Последнем дне Помпеи"; а они всё шли и шли и думали вечное, пока не оступились, пока тревожное не набрало противоход и не накрыло периной, набитой мёртвым пухом...

Вал нарастает верно и постепенно, окунаешь макушку и плывёшь сквозь водоросли; небесный свет проникает сквозь толщу, очень хочется коснуться ногами песчаного дна, илистого ли, но нет его, приходится плыть далее, в ночное, затихающее, смолкающее и тут же возникающее вновь. Вода ощупывает тело, которое становится таким цельным, таким единым, таким твоим; вода закаливает его, пока ещё твоё. Сыпучая перемена участи.
Каждая новая симфония - как глава из учебника истории, это только кажется, что Мясковский сочиняет одну за другой, точно на перекладных; вечность спустя видится необратимая поступательность переходов из одного агрегатного состояния в другое. Окно открыть - что вены отворить.


Захваченный-подхваченный летишь-плывёшь до самой линии горизонта, постоянно сдвигающейся в сторону зимы, в сторону полного неразличения оттенков, будто бы погружаешься всё глубже и глубже на самое что ни на есть отсутствующее дно...

...старение снега оборачивается ретроспекцией, возвратом к началу, скажем, куда-нибудь, в ноябрь, когда он ещё только, играя и разминаясь, ложился свадебной скатертью, затягивая небесные горизонты томительным ожиданием (молчим и концентрируемся) нового года и рождественского поста, которые словно бы обнуляют ожидание, переламыва яперемалывая его до состояния муки.
И снова сон, и снова погружение на глубину, из которого выныриваешь в районе дня всех влюбленных, когда в воздухе разливается дополнительная влага. Вся эта оттаивающая теперь грязь, микробы и бациллы, целенаправленно вмерзающие в хлебную корку, на бешенной скорости раскручивают чёрно-белые флешбеки и праздники мелькают верстовыми столбами - 23 февраля, 8 марта, День космонавтики, Пасха. Оглянись, не оглядываясь, пока микрорайон, по которому идёт нынешний Орфей, погружаются в густую смуту сумерек.

На Соколе хорошо наблюдать, как Большая История проносится мимо. Она, вместе с эмблематичным рёвом духовых, начинается где-то там, за Триумф-Палацем, на другой сороне Ленинградки; здесь же у нас розановщина почти, почти сады и палисадники с пяти и девятиэтажными дачами (на одной веранде написано "Стамотология", на другой - "Парикмахерская №1"), у нас есть даже качели и баскетбольная площадка, а хоккейная коробка агитирует за "Единую Россию". Орфей продолжает спускаться в ад и каждый шаг его чеканится хроматическими аккордами, поступательным движением всего оркестра, вниз и ещё раз вниз, под лучину и запах сырости и тления; кто говорит с тобой?

Медные сеют тревогу и зовут на войну, которую уже давно и безнадёжно проиграли. То есть. вместе с сольной скрипкой, примерно на восьмой минуте второй части, ты выныриваешь где-то совершенно в ином месте и всё минувшее кажется тебе странным, едва коснувшимся щёк, сном. Сном в русском стиле. Вот и З. Гулинская тоже ведь пишет: "Торжественно-светлым апофеозом заканчивается симфония..."

Третья, allegro energico e marcato, начинается с былинной удали каких-то странных существ, выбегающих из билибинского леса. То, что у Стравинского станет магистральным нарративом в дягилевских балетах, здесь, у Мясковского мелькает дополнительными эпизодами и виляниями, вспышками, после которых звучание возвращается в свою накатанную колею, умащенную виолончелями и контрабасами. Медь, начищенная как офицерские сапоги торопится из грязи в князи, зима промелькнёт и исчезнет за поворотом на Семена Вургуна, там, где кипит и крепится последний бастион турецкого "Рамстора". Ленинградский рынок выглядит точно после бомбежки, в пруду, возле кинотеатра "Баку" уточки, похожие на хлебные крошки, пиво под каждым молчащим кустом.

Напористый гнёт отчаянья и неудачи - Большая История истлевает вместе с сугробами; то, что у Мясковского в концентрированном виде выражает ужасы войны у нас песней зовётся, вязнет на зубах Петрушкой и Пастернаком в метрах блочных квартир, пронизанных излучениями и телевизором. Четвёртая широко шагает, но штаны не порвёт: вот поручни, а вот перильца, возьми меня, мама, хорошего сына, под руку да выведи отсюда; подальше от холодильных камер "Рамстора" и запаха мороженной рыбы. Гремучей смеси ненависти и помёта, которой посыпают дорожки. От граффити в лифте и сорванных объявлений в подъезде.

А всё равно ты ведь больше сюда никогда не вернёшься.