Пятая (1918) симфония Мясковского

Отчего Мясковский так любит валторны, да ещё и удвоенные-утроенные? Одинокий голос человека, придавленного-раздавленного фоном? Голос единицы на фоне Красного Колеса Истории? Музыка уподобляется литературе, которой необходим персонаж, перемещающийся из начала в конец…
Но начинается Пятая кларнетом, солирующим на фоне струнных, начинается благостно и комфортно, почти не стилизованно, хотя Чайковский чувствуется – как та самая кочерыжка, её невозможно миновать, расчехлив кочан. Бородин, Мусоргский. Лядов. Глазунов.
Симфонические танцы теней, бледнеющих в лазури голубой, накрытых густыми симфоническими слоями-пластами, сочащихся былинным раскладом неспешных аккордов, поддержанных задорными духовыми. Как вышки ёлочки темнеют.
Русское набегает волнами, прилив-отлив и пока длится-разворачвается вступление, пока ждёшь соло, Мясковский степенно раскрашивает задник, углубляя его, расцвечивая набухающими полутонами. Шумит, кудрявится раздолье, бегут-убегают, отбрасывая тени, облака и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь переменную облачность, узорят на склонах и холмах рисунки, хозяйничающие в ожидании человека.


Вторая часть разрабатывается ещё медленнее и подробнее, дотошнее: из клубящегося по спящей земле покоя, из дрёмы и невесомости, ближе к середине, начинают проклёвываться смутные ожидания и подснежники-кларнеты; зеленое уступает место белому, постоянно нагнетаемому напряжению, которое, кажется, можно разогнать, но только до тех пор, пока смутное и тревожное, первоначальное зыбкое и неуверенное, не становится плотным, отвесно стоящим, озером.
Наконец, накатывает, вал, и, примерно с середины, нарастающая тяжесть, против всех законов природы, отказывается падать, но начинает карабкаться вверх, то затухая почти до исчезновения, то восставая во всю свою многотонную свинцовую тяжесть. И тут ты думаешь уже не о Бородине, но о Малере с его перепадами атмосферного давления и рваными кружевами…

…скерцо налетает народным танцем, приводя вязкие фактуры в движение, заводит хороводы, выводит на первый план фарфоровые практически фигурки со смазанными лицами. Протагонист симфонии – Дух Истории, а не какое-то конкретное антропоморфное лицо, поэтому и танец здесь воспринимается как выражение надличностной стихии, а не конкретного усилия…

Финал блажит расчётливой радостью, по-билибински раскрашенной под «кровь и почву»; кровь здесь клюквенная; почва осушенная и фасованная в аккуратные гигиенические пакетики. Радость неперсонифицирована – и это небо и эти облака заходятся в игрушечном восторге.
Вот как две первые части Пятой тянут-потянут горизонтали, так две вторых выставляют-наставляют частоколы вертикалей, возбуждая игривые сквозняки. Русское выглядит всё более декоративным, частным случаем всечеловеческого, пустившегося в пляс, торжествующего на сказочном пиру. Все эти узоры да арабески – внешние, за ними теряется фактура фона, зато есть что послушать любителям музыкальной экзотики: уж куда внятнее и яснее. Тем более, что на пиру и смерть сладка.
Заключительный ироничный «прокофьевский» проход окончательно смывает разнообразие красок, так бывает, если долго смотреть в лицо солнцу: мир словно бы исчезает, уступая место пустоте, звенящей в пустоте велеречивого расклада, который сам Мясковский считал хоралом-гимном.