Шестая (1922-1947) симфония Мясковского
....для оркестра тройного состава (шесть валторн,челеста, арфа), ми бемоль минор, соч. 23. В новой редакции...


Первый вариант симфонии Мясковский написал еще в 1922м, причем, она, для него, быстро и много пишущего, долго не давалась. Дата создания лучше всего говорит о содержании: октябрьская революция (переворот), новая жизнь, новые ритмы – стремительные, беглые, в которые погружаешься с первого такта.
Дальше громкость и агрессия только нарастают, но скорость сообщения оборачивается скороговоркой: обо всех трагических обстоятельствах перемены участи говорится будто бы на бегу, когда некогда заняться осмыслением произошедшего, ибо выживать надо. Мясковский, конечно, же обустроит свою вненаходимость внутри советской России – внутри особняка на Сивцевом Вражке, куда попадаешь как на территорию посольства враждебной тебе страны, но а пока пол-паркет взломан и поставлен на дыбы – вся эта лестница-лесенка, приправленная двойными валторнами и рычащими петергофскими фонтанами духовых.
Не рушится и не крушится, но несётся со всех опор в растерянное «никуда», подстегиваемое геликонами. Но, всё-таки, музыка Мясковского, в основной своей массе, это переживание промежутка, обживание между важных межей, точек экстремума – там, где, собственно говоря, и располагается обычная жизнь.
Можно было бы говорить о «предчувствиях» и «ожиданиях», коими переполнены опусы Николая Яковлевича, однако же, не это здесь самое важное, куда существеннее обыденное (читай промежуточное) существование, порождающее те самые ожидания, которые вряд ли нужно выжимать в отдельный тренд.
Вот она, значит, тема – «человек в истории», частный человек в большом мире, со всех ног несущемся в растерянное «никуда». С одной стороны – шквальный ветер струнных, с другой – расстрельная афористичность меди…


…между тем, вторая часть [Presto tenebroso] уже сорвалась и то ли катится под откос, то ли валится в пропасть. Скерцо, выполняющее роль прокладки, тоннеля-духовода, вводящего в курс того, что творится там, внутри, за каменными засовами, в глубине твоего смятенного сознания. Где чередуются отчаянье и надежда, страх и равнодушие, опустошённость. Где цветочные запахи (дурман палисадника) чередуются с апрельской пылью, бензиновым угаром и первыми теплыми, словно бы подрумяненными облаками, передающими прямой привет-эстафету будущим скерцо Шостаковича…

Andante третьей доползает без каких бы то ни было складок (когда композитор изображает широкими, пастозными, наслаивающимися друг на друга мазками) едва ли не до середины пути.
Тут ведь важно сказать про объёмы и протяжённости. Шестая – с потусторонним, низовым гудением-зудением и маниакально-подробными разработками, едва ли не самая долгая из всех 27ми. Качество рождается из накопления, из количества; из фактур и текстур (эссенция, разбавленная в семи водах; бархат и велюр, забрызганность велосипедных шин, рассекавших по городу до тех пор, пока не стемнело и на город не упала малиновая кисея задымленного заката), из продвижения вперед и забывания пройденного. Слишком уж много-много всего-всего.
И вот тогда, из слёз, из темноты, сбоку бантик, начинает раскручиваться новое какое-то качество, что не успевает распустить бутон на финальных минутах; представим, что все тревоги мира смородиновым желе ползут по нечетной (?) стороне Тверского бульвара, от магазина «Армения» и уместной в этом контексте квартирой-мастерской Конёнкова по направлению к типографии, печатающей на шершавой обёрточной бумаге последовательные наши сновидения.

А на следующий день выходит солнечно и тихо; бодро и свежо. Смертью смерть поправ, выходишь на прогулку. Отчего это (не риторический вопрос!) Пасха переживается как освобождение даже если ты и не постился? Нарастающей липкий ком болезней и смертей, каменных кошмаров переулков, словно бы преодолевается, выхаркивается тромбом-сгустком, очищая дорогу чистому дыханию, чёткому зрению, вышивающим узоры впечатлений по краям рушничков – по краям весенних Арбатов, старого и нового, перестроенных и обезображенных до безобразия.
Особенно если стоять у основания разбега двух уличек – у устья ресторана «Прага», наблюдая за течением да за потоком из-за крыла помывочной машины, чьи хлорированные струи словно бы смывают – что? Остатки старой жизни? Дыры зимы?
Но явственно ведь преображают город и тебя внутри города, точно снимая слой за слоем копоть с нечаянно открывшейся фрески, где чёткость изображения прямо пропорциональна нарастанию трубного зова – в оркестре с тройным составом каждая труба иерихонская. Особенно если дело к финалу, к коде, заменяя и подменяя хор, бывший в первом варианте Шестой симфонии (1922) и выскобленной автором за ненадобностью ко второй реакции (1947).
Исчезновение голосов и человеков как нельзя лучше показывает метафорфозу, происходящую в симфониях Мясковского, каждая из которых на шаг ближе к рассеиванию и окончательному исчезновению. Так растворяются, белое на белом, цыферки у Романа Опалки; так, таким образом, проходим себе отпущенное, все мы и каждый из нас.
И, если смотришь на процесс со стороны, то обязательно находишь во всём происходящем мораль, уместную в некрологе; где раскумаренный брикет скрипок, скрипичных ключей и скрепок, яично-скрипичной лапши, ложащейся на уши просветленным высвобождением.