Чехов "Три сестры" в постановке Аттилы Виднянского. Венгерский театр им. Д. Ийеша. ЦИМ
Есть такие постановки, про которые что не напиши, всё будет правда и всё будет мимо, любое дотошное описание не ловит главного – атмосферы, порождающей смысл. Ускользающий и сугубо индивидуальный. Совсем как в музыке. Это говорит о том, что литературная первооснова оказывается побеждённой и, в данном случае, Чехов принесён в жертву синтетическому зрелищу, форма коего и есть содержание.
Нынешние осенние мейерхольдовские встречи были посвящены творчеству венгерского режиссёра Атиллы Виднянского, создавшего небольшой (16 артистов) украинский театрик для венгерского национального меньшинства ( 30 тысяч) в маленьком закарпатском городке Берегово.
Несмотря на видимую провинциальность происхождения, Театр имени Д. Ийеша продемонстрировал в Москве самые актуальные тренды европейского театрального искусства, показав пример работы с текстами, от заштампованности которых ничего не осталось.
Тогда и зрительский интерес освобождается от парашютных строп и переносится с восприятия отдельных частностей (де, и как же это оказываются решены навязшие на зубах фразы-пароли, типа «В Москву! В Москву!») на сгустки проступающей сути.


Заходишь в зал, а там активно, до слезоточивости, смердит дым и по сцене ходят растрёпанные артисты: жизнь продолжается, выделяет запахи жизнедеятельности и, у нашему приходу уже давно идёт, чтобы закончиться вместе со спектаклем. Жизнь заканчивается, истончившись, прогорев, замерев и разрушавшись.
Собственно, спектакль, именно об этом – люди пьют чай (водку, молоко, простоквашу), а в это время рушится мир в целом; рушатся их персональные миры, которые они не в состоянии удержать на весу – как, например, свечу…
В этом спектакле много огня, трансформирующегося в свои последыши (горение как окисление, гниение) и воды, что лучше всего передаёт суть времени: в самом начале спектакля она капает с белья и развешенных на верёвках книг (метафора, объясняющая сделанные режиссёром купюры), с шинели, висящей на плечиках: в неё затем, не снимая плечиков, просунут тело музыканта, который, лихим приведением, закрутится в вихре…
Коробка зала открыта, даже обнажена, вплоть до кирпичной кладки, а с другой стороны, завалена всяческим хламом, сближающим дом Прозоровых с цыганским табором. А это табор и есть: на сцене всё время толпа, хозяйство, изгвазданное грязью, нешуточные страсти…

Точнее сказать, никакого дома нет, он уже давно сгорел, хотя и до сих пор воняет пеплом, на его руинах, неравномерно раскиданных по площадке (остов рояля, превращённый в кровать, груда плетеных корзин и тусклых геликонов), конторка, тюки матрасов, видеопроектор…
Да, в левом углу всё время крутят какое-то кино: историю трех сестёр, снятую в стиле декадентской фильмы, иногда она прерывается и начинает транслировать всё, попадающее под линзу объектива, потом фильма возобновляется вновь.
Тогда кто-нибудь из персонажей берет большой кусок пергаментной бумаги, сооружая что-то, отдалённо напоминающее экран, чтобы другой персонаж мог поджечь его. И тогда пламя расползается по проекции, которая не прерывается, но, кажется, может длиться вечно.
В финале перед экраном сгрудятся все актёры, чтобы посмотреть как оно на самом деле было…
Потому что спектакль Аттилы Виднянского вывернут наизнанку как старый, замасленный тельник. Начинается он с третьего акта, когда всё уже закончилось и продолжается, действия, ужатые до дайджеста, без какой бы то ни было паузы, наплывают друг на дружку до тех пор, пока по экрану не поползут титры…

«Три сестры» идут в полумгле чада, слегка подсвеченного отдельно стоящими софитами; здесь всё время предрассветный полумрак, точнее, сумерки заката.
Описать этот, сюрреалистический по форме и абсурдистский по духу, спектакль нет никакой возможности. Он слишком изобретателен, в нём слишком много всего происходит одновременно, а изначальные чеховские смыслы несколько смещены.
Смещены по-ленкомовски: так Захаров берёт классический текст, чтобы вычитать из него параллельные (современные) и перпендикулярные смыслы и сделать смешно. А вот Атилла Виднянский делает не смешно, а абсурдно. Интересует его не социальное звучание, но бессмыслица человеческого существования.
Все чеховские подтексты, упрятанные за кулисы, вытащены на сцену и заряжены в одновременно нарастающий хаос. Все отношения развиваются одновременно.
Из-за чего персонажи не слышат ни себя, ни соседей, живут автономной жизнью, несутся, подобно астероидам в открытом космосе, время от времени, сталкиваясь друг с другом.
И тогда в разреженном или окончательно безвоздушном (обездушенном) пространстве, подсвеченном софитами (художник нам изобразил глубокий обморок вселенной) возникают точки бифуркации.
Это похоже на фильмы Киры Муратовой, на её «Астенический синдром». Или на то, как бы Николай Коляда, с его интересом к изгвазданной (поюзанной) реальности, мог бы поставить Чехова в стильном Ленкоме. Или же так Феллини мог бы поставить Кустурица.
Тем более, что «Три сестры» идут по-венгерски; актёры кричат как испуганные галки, вставляя в гортанный взахлёб русские имена, а титры на стене, выполняющие роль не сколько перевода, сколько титров из эпохи великого немого, зависая и путая ещё больше, задают очередную степень отчуждения не только от классического текста, но и от привычного образа жизни.
Актёры существуют как бы в разных агрегатных состояниях. Кто-то активно комикует, кто-то проживает свои роли в чёткой и дотошной психологичности, а кто-то отморозился в юханановского марсианина и балансирует на грани антропоморфности.
Режиссёр расшивает действие каскадами аттракционов и придумок, одна остроумнее другой, овеществляя и буквализируя метафоры.
Более всего мне понравились деревянные чурбаны, на которых, ближе к финалу, разыгрывается дуэль, когда Барон и Солёный, подобно столпникам, дольше чем нужно стоят напротив друг друга…
Или же когда Солёный водружает на такой чурбан свою возлюбленную, но обнимает не её, но жёсткую, изъеденную временем, кору дерева…
Или когда все достают из корзины линзы, выстраиваются в ряд и приближают линзы к лицу: то ли для того, чтобы приблизить Москву, то ли для того, чтобы раздуть собственную значимость…
Или же когда все выстраиваются между дуэлянтами, голова к голове, замыкая траекторию возможного полёта пули от человека и до человека…
Или же когда, во время одного из самых важнейших монологов в правой стороне сцены, когда каждое слово кажется символически значимым, затевают у левой стены возню – кто выше закинет ногу. Мужики, точно мерятся письками, мелом отмечая, кому удалось топнуть выше…

Ну, да, здесь всё происходит одномоментно, из-за чего на сцене – постоянный хаос, за которым сложно уследить (все несимметрично развивают свои, каждый свою) партии, сочетая метафоричность и букволизм, буффонаду и психологическую достоверность.
А ещё по залу бродят музыканты, время от времени издавая протяжные, меланхолические звуки – то кларнетом справа, то трубой слева, а то, фронтально, аккордеоном, из-за чего к финалу ждёшь постепенное складывание ансамбля в оркестр и звучания в унисон.
Но этого не происходит – как, музыканты, не садитесь: повторюсь, здесь всяк – сам по себе, а дудки тонут в одной и той же фортепианной партии, постоянно обваливающейся откуда-то сверху: минималистически однообразное повторение минорного пассажа нагнетает и разгоняет без того распухшую суггестию до предельной зубной боли…
Монологи, разбивающиеся о пустоту, отлетают и начинают звучать со стороны, усиленные динамиками или же записанные на отдельную плёнку.
Ну, да, а вот вам, нате, ещё одна степень отчуждения текста от текста, пьесы от постмортального, постапокалиптического существования, когда оказывается, что слова неважны: так атмосферные явления и осадки побеждают литературу и литературщину, превращая спектакль то ли в инсталляцию с живыми людьми, то ли в перформенс, дёргаемый за ниточки. То ли в contemporary dance.
Нечто схожее режиссер Могучий делал в постановках по прозе Саши Соколова, выстраивая многослойный, многоступенчатый мир, где визуальное важнее и выразительнее звучащего.

Здесь же нарастающий хаос существования «Трёх сестёр» маркирует мусор. Солёный колет каблуком грецкие орехи, они хрустят под ногами.
С мокрых книг и с шинели капает вода. С импровизированного стола, сочинённого из покрывала, которого со всех сторон поддерживают участники все пикника (на столе, как и положено, чашки, крынка) сочится молоко.
В связку стаканов с чаем все по очереди начинают кидать сахар – точно блинчики в воду, из-за чего, понятное дело, рафинад щедро рассыпается по сцене, затем хрустит, песком на зубах.
Вот и воск капает со свечей, сожженный пергамент не попадает в ведро, а рюмка водки, брошенная в угол, рассыпается миллионом мелких осколков: фактуры, шорохи и вскрики, скрипы и лязги складываются в партитуру, поглощаемую фортепианными трелями точно так же, как море съедает всю жизнь на пляже в часы прилива, спастись от которого нет никакой возможности…

Причём, внутри морской толщи – тишина и покой, если бы не эти точки бифуркации, вспарывающие подспудное течение реальности. По заданию режиссёра, персонажи всё время пытаются сложить(ся) в многоголовые тела.
И, таким образом, вероятно, противостоять холодному космическому облучению и тотальной деструкции. Они затевают игры и хороводы, а импровизированный стол, существующий только до тех пор, пока все, плечом к плечу, держать его со всех сторон, пускается в путешествие вокруг сцены. Его несут, мимо реквизита и антуража, против часовой стрелки, чтобы чуть позже закружиться в общем танце или выстроиться в цепочку.
Есть коллективные тела, а есть протагонисты, что, подобно спутникам или осколкам спутников, кружатся вокруг тела-без-органов, то к ним притягиваясь, а то отталкиваясь и искажая собственные орбиты.
Кстати, про орбиты. По центру сцены висит растяжка из верёвок, похожая на цирковую сбрую. На неё ещё книги и тряпки сохнут (их затем уберут), посредине – качели, на которых, болтая ногами, милуются сёстры.
Так вот, эти канаты тоже не выдерживают напряжения, один из них обрывается. От напряжения или тотальной неустойчивости, которую Андрей пытается преодолеть прибивая гвоздями к полу предметы разной степени необходимости.
Затем Маша пытается прибить Вершинина к полу всё теми же гвоздями, распинает полы его шинели, но всё тщетно, тщетно: быть сему месту пусту.

При этом погорельцы гортанят на непонятном языке, утрированно коверкая привычные русские имена и название нашей столицы, в которую так стремились попасть. И вот они сюда попали и вышли, гости Москвы, к самым что ни на есть, москвичам, которые прекрасно знают, что этот мегаполис уже давно не предназначенный к нормальной жизни, вреден для здоровья.
И тогда к чему вообще всё?

http://er.ru/afisha/text.shtml?9/8537,110486