|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2009-09-24 00:07:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"Сверхновая вещественность". Специальный проект 3-ьей биеннале в Ермолаевском
Первый этаж выставки, собранной Андреем Парщиковым (куратор здесь важнее дюжины художников) посвящён рабочему классу и левой идеи. Под этим, например, подразумевается видео с распеванием революционных песен на фоне Кремля и табуреток. Или мониторы с диаграммами продажи Ильича через Интернет.
На втором этаже, который я уже не помню чему посвящен, уж не симулякрам ли и индустрии развлечений, есть дискотечные шары и видео с шуршащим-блестящим костюмом, разрисованные телефонные справочники и видео с уткнувшимся в компьютер интернет-зависимым.
Самое интересное на третьем этаже - видеопортреты четырех известных активисток московской арт-сцены. Среди них, к примеру, голая Лиза Морозова и задумчивая Оля Лопухова, сидящие в антураже привычных придметов, аллюзий и реминисценций. Совсем как у Боба Уилсона они не двигаются, только едва подрагивают, а стены вокруг проекций испещрены комментариями автора, объясняющего что к чему.
Четвёртый этаж отдан теме "власти", а "власть" - это инсталляция из пенопласта, изображающая строительство новостроек, разрисованных граффити и чёрно-белое видео "ПРОВМЫЗЫ" с долгим, холодным отчаяньем в небе и в пустом поле. А ещё это трехчастное видео, посвящённое корчам ткани и стриженному женскому затылку.
Артефакты можно легко поменять местами: сложно определить отчего конструкция из пенопласта олицетворяет власть, а разрисованные страницы телефонного справочника - лживую природу шоу-бизнеса; шестерёнки контекста варятся в собственном соку и совершенно не цепляют сторонних наблюдателей.
Я вспоминаю "Урбанистический формализм", придуманной и осуществлённой Евгенией Кикодзе в этих же самых стеных два года назад, в рамках 2-ой биеннале, когда четыре этажа филиала ММСИ заполнили произведения про кризис современной цивилизации.
"Урбанистический формализм" запомнился, как тогда казалось, крайней, если не запредельной, степенью отчуждения и отчуждённости, ледяного практически дыхания тотального одиночества и разобщённости.
Так вот в сравнении со "Сверхновой вещественностью" тогдашняя подборка Кикодзе выглядит едва ли не бидермайером, уютным и мастеровитым. Заполненным и наполненным.
Молодые художники, объединённые молодым куратором, словно бы решили создать в Ермолаевском чёрную дыру тотального антивещества, ледяной космический вакуум.
Способ высказывания оказывается главным сообщением, содержанием, мессиджем.
Особого мастерства молодые не выказывают - сырое сырьё, накиданное на видео крупными кусками, способно сделать эстетически приемлемым любой участок реальности.
Возвращаясь домой, я прошёл по Садовому кольцу, затем по Второй Брестской, мимо сгоревшего на днях особняка в стиле модерн, зашёл в татарский супермаркет, спустился в метро: все эти участки пути, с одной стороны, вполне тянут на эстетически самодостаточную реальность (одна перестройка площади Белорусского вокзала стоит всех инвайроментов Кабакова), а с другой, жизненные переживания оказываются много сильнее сгущения, которое должно было произойти на вернисаже, но не произошло.
Можно было бы сказать, что это я под воздействием "Сверхновой вещественности" подкрутил окуляры собственных глаз и начал видеть в окружающей меня действительности то, чего не видел раньше, если бы не навязчивая уже даже не вторичность, но третичность представленного. Которая не способна задавать приоритеты и координаты, но способна лишь следовать путями, проторёнными и заезженными другими.
Тот случай, когда ребёнок выплескивается вместе с водой: участники проекта, разумеется, не халтурят, они искренны и, несмотря на кашу во рту, торопятся высказаться, однако, блуждая в густых металлургических лесах искусства для искусства, будто бы забывают не только о зрителях, но и о своих собственных целях.
Четыре этажа мутного, тревожного ершистого видео, размазанного по стенам: кроме экранов ничего не работает, не шумит, не мигает, не звенит. Залы стоят во всех смыслах практически пустыми и даже темнота, которая здесь оказывается главным экспозиционным решением, не скрадывает омута, растянутого между проёмами.
Проект, начисто лишённый материальности, в чём его сила (никакой коммерции, одна лишь экспериментальность да поисковость), но и слабость...
Советским искусствознанием подобные проекты обозначались как "бесчеловечные", фиксирующие "распад и разложение", "тотальную некоммуникабельность" и прочие ужасы современной жизни. Что ж, тоже результат.
Другой результат проступил на мгновенных снимках, что я делал сегодня на выставке. Темнота, друг молодёжи, искажает изображение и делает воздух, распадающийся на цветовые составляющие, едва ли не осязаемым, концентрированным, жирным. На фотографиях тени объектов и посетителей вернисажа тонут точно в загустевающем варенье, заполнившем выставку от пола и до крыши, неожиданно насыщая разреженное существование артефактов вполне объёмной сценографией.
Так, может быть, стоило перекрыть зрителям вход и показывать всё то, что внутри через прицел видоискателя?
Честное слово, такие зрители потеряли бы совсем немного.
Первый этаж выставки, собранной Андреем Парщиковым (куратор здесь важнее дюжины художников) посвящён рабочему классу и левой идеи. Под этим, например, подразумевается видео с распеванием революционных песен на фоне Кремля и табуреток. Или мониторы с диаграммами продажи Ильича через Интернет.
На втором этаже, который я уже не помню чему посвящен, уж не симулякрам ли и индустрии развлечений, есть дискотечные шары и видео с шуршащим-блестящим костюмом, разрисованные телефонные справочники и видео с уткнувшимся в компьютер интернет-зависимым.
Самое интересное на третьем этаже - видеопортреты четырех известных активисток московской арт-сцены. Среди них, к примеру, голая Лиза Морозова и задумчивая Оля Лопухова, сидящие в антураже привычных придметов, аллюзий и реминисценций. Совсем как у Боба Уилсона они не двигаются, только едва подрагивают, а стены вокруг проекций испещрены комментариями автора, объясняющего что к чему.
Четвёртый этаж отдан теме "власти", а "власть" - это инсталляция из пенопласта, изображающая строительство новостроек, разрисованных граффити и чёрно-белое видео "ПРОВМЫЗЫ" с долгим, холодным отчаяньем в небе и в пустом поле. А ещё это трехчастное видео, посвящённое корчам ткани и стриженному женскому затылку.
Артефакты можно легко поменять местами: сложно определить отчего конструкция из пенопласта олицетворяет власть, а разрисованные страницы телефонного справочника - лживую природу шоу-бизнеса; шестерёнки контекста варятся в собственном соку и совершенно не цепляют сторонних наблюдателей.
Я вспоминаю "Урбанистический формализм", придуманной и осуществлённой Евгенией Кикодзе в этих же самых стеных два года назад, в рамках 2-ой биеннале, когда четыре этажа филиала ММСИ заполнили произведения про кризис современной цивилизации.
"Урбанистический формализм" запомнился, как тогда казалось, крайней, если не запредельной, степенью отчуждения и отчуждённости, ледяного практически дыхания тотального одиночества и разобщённости.
Так вот в сравнении со "Сверхновой вещественностью" тогдашняя подборка Кикодзе выглядит едва ли не бидермайером, уютным и мастеровитым. Заполненным и наполненным.
Молодые художники, объединённые молодым куратором, словно бы решили создать в Ермолаевском чёрную дыру тотального антивещества, ледяной космический вакуум.
Способ высказывания оказывается главным сообщением, содержанием, мессиджем.
Особого мастерства молодые не выказывают - сырое сырьё, накиданное на видео крупными кусками, способно сделать эстетически приемлемым любой участок реальности.
Возвращаясь домой, я прошёл по Садовому кольцу, затем по Второй Брестской, мимо сгоревшего на днях особняка в стиле модерн, зашёл в татарский супермаркет, спустился в метро: все эти участки пути, с одной стороны, вполне тянут на эстетически самодостаточную реальность (одна перестройка площади Белорусского вокзала стоит всех инвайроментов Кабакова), а с другой, жизненные переживания оказываются много сильнее сгущения, которое должно было произойти на вернисаже, но не произошло.
Можно было бы сказать, что это я под воздействием "Сверхновой вещественности" подкрутил окуляры собственных глаз и начал видеть в окружающей меня действительности то, чего не видел раньше, если бы не навязчивая уже даже не вторичность, но третичность представленного. Которая не способна задавать приоритеты и координаты, но способна лишь следовать путями, проторёнными и заезженными другими.
Тот случай, когда ребёнок выплескивается вместе с водой: участники проекта, разумеется, не халтурят, они искренны и, несмотря на кашу во рту, торопятся высказаться, однако, блуждая в густых металлургических лесах искусства для искусства, будто бы забывают не только о зрителях, но и о своих собственных целях.
Четыре этажа мутного, тревожного ершистого видео, размазанного по стенам: кроме экранов ничего не работает, не шумит, не мигает, не звенит. Залы стоят во всех смыслах практически пустыми и даже темнота, которая здесь оказывается главным экспозиционным решением, не скрадывает омута, растянутого между проёмами.
Проект, начисто лишённый материальности, в чём его сила (никакой коммерции, одна лишь экспериментальность да поисковость), но и слабость...
Советским искусствознанием подобные проекты обозначались как "бесчеловечные", фиксирующие "распад и разложение", "тотальную некоммуникабельность" и прочие ужасы современной жизни. Что ж, тоже результат.
Другой результат проступил на мгновенных снимках, что я делал сегодня на выставке. Темнота, друг молодёжи, искажает изображение и делает воздух, распадающийся на цветовые составляющие, едва ли не осязаемым, концентрированным, жирным. На фотографиях тени объектов и посетителей вернисажа тонут точно в загустевающем варенье, заполнившем выставку от пола и до крыши, неожиданно насыщая разреженное существование артефактов вполне объёмной сценографией.
Так, может быть, стоило перекрыть зрителям вход и показывать всё то, что внутри через прицел видоискателя?
Честное слово, такие зрители потеряли бы совсем немного.
