|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2009-10-06 04:57:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Со стороны воды
Попробовал рассказать сегодня в паузе историю своей жизни периода улицы Куйбышева (школа) и понял, что история эта ушла безвозвратно. Москва тоже странно из тебя выходит, как и далёкое, отдалённое прошлое (только географическое, пространственное) - пока какими-то толчками, что ли, и тогда ускоряешься, не идёшь по улице, но уже бежишь, словно бы опаздываешь куда-то. Интересно, куда ещё ты можешь опоздать? Не здесь, но вообще, дома... Москва отсюда, конечно, странно выглядит - умом понимаешь, что она есть, но в сердце... А что в сердце, ведь Барса шелестит стороной как дождь. Это, вероятно, планида такая - чувствовать себя везде как всегда. Ага, Москва там продолжается где-то, но перед глазами - чужой город, всё немного странное и странность эту ты принимаешь как данность.
Из-за этого дни, оплаченные предварительно, растягиваются - все суставы дня вывихнуты, новые маршруты ненакатанны, каждый кусок важно пережевать шестьдесят раз, пока не проглотишь каменным комом. С новыми впечатлениями всегда так: столько сборов, собираний, планирования. Ты зарабатываешь деньги, чтобы конвертировать их в нечто осенних впечатлений, чтобы прожить какой-то там кусок жизни, нет, не достойно, нет, не на уровне, но - наполнено и наполнённо не собой любимым, но чем-то другим, уже окончательно независящим от тебя. Ну, или почти независящим.
И от тебя, опять же, зависит - пойдёшь ли ты разреженным ходом, точно глотая на ходу редкие снежинки или же войдёшь в пике, буравя асфальт. Так и выходит, что ты покупаешь время и себя в нём. Обычно же распоряжаешься часами и минутами не глядя по сторонам, расшвыривая их как мелочь, а здесь... Да и тут особенно не крохоборничаешь, отменно спишь, много пишешь, читаешь, делая вид, будто бы ничего не изменилось. Отчего только "ноги гудют" и солнце из тела выходит почти осязаемым контуром?
Да оттого, видать, что прошёл сегодня всё побережье вдоль города, начав за упокой от соседского крематория, спустившись вниз по Марине к этой самой марине, попал на пляж с тактичным количеством ресторанов, закатанных под асфальт дороги; мимо ристалищ и капищ, дошёл до башен-"близнецов" олимпийской деревни, перешёл дорогу у казино, снова попал на пляж, где играют в волейбол и целуются, и очень часто обгоняют бегом или спортивным шагом, выгуливают больших белых собак или сразу двух, но поменьше. А один хрен лепил из песка корабль, в половину человеческого роста и в каждом иллюминаторе горела света, это был, судя по надписи, "борт любви" и все бросали ему за это монетки...
...шёл долго, больше часа или даже двух, пройдя весь пляжь поперёк и снова наткнувшись на песчаные скульптуры, на этот раз изображавшие трёх псов, небо было чистое-чистое, луна - розовым грейпфрутом зависла над акваторией, да вот ещё самолёты чиркали по бархату спичкой и пропадали за линией горизонта, а я всё шёл и шёл. То по песку, то по деревянному настилу, то среди людей, то в полном одиночестве, то мимо отелей и ресторанов, то мимо какого-то бесконечного спортивного клуба, размещённого, по всей видимости, в экс-олимпийских объектах, пока не пришёл к странному небоскрёбу странной формы (то ли парус то ли поставленный на попа полукруг) на краю набережной, за которым открылись камни и целые ряды контейнеров, с мусором или товарами.
Вокруг не было никого и Монжуик оказался совсем рядом; так я понял, что набережная, которую втягивает в себя Рамбляс - это бухта или залив, а тут, совсем рядом с безбрежной стихией, есть ещё огромная часть города, который видно и слышно только если смотреть в иллюминатор, когда подлетаешь, ну а когда подлетишь там сразу случается праздник, который всегда с тобой - вся это толпа и вся эта красота, засыпанная тактичными кленовыми листьями, а все вот эти вспомогательные районы, особенно обильные на подступах к городу (какой-нибудь завод, изготовляющий бульонные кубики "Магги" и сам выглядящий как громадный бульонный кубик) сразу забываешь, их просто выносит из головы как визит докучливого родственника....
А тут я в него попал, в пустой и вспомогательный, бесконечная промзона и даже автомобили не ходят, только светофоры перемигиваются, уже темно, луна окровавленным желтком, какие-то белые корабли, одетые по-адмиральски в парадку, а потом - раз и город снова начинается кварталами, утолщается и утолщается, один рыбный ресторан сменяет другой, целая улица рыбных ресторанов, каждый со своим зазывалой. Где-то сидят за каждым столиком, где-то пусто. И не сказать, что фешенебельный квартал, вовсе нет, народ попроще да посмуглее, эмоциональнее, раскованнее...
А ты бочком-бочком и к центру-центру. Попадая в лапы готического квартала и окрестностей, пересекая большую улицу, на которой был днём и которая с тех пор совершенно не изменилась. На красный стоишь и ждёшь, пока выпадет зелёный, а один негр, подвыпивший, вероятно, не стал дожидаться и пошёл, а тут машина, ну всего одна, почти случайное авто. Ну и негр со своей котомкой, явно не из богатых, но и явно туристический как автобус, бравирует, мол, бороздю проспекты, где хочу и, можно сказать, дорогу транспорту не уступает, холоп. Но без нажима, а от лёгкости бытия, которая тут, кажется, на всех снисходит вместе с запахами и лучами.
А тут из машины выскакивает разъярённый водитель и начинает опешившего негритоса толкать. Ну я бы на его месте тоже бы опешил, так как обычно машины проезжают мимо, а тут она остановилась, из машины вышел человек и начал драться и толкаться. Так толкнул негра, что тот упал на крупнозернистый асфальт проезжей части, поднялся, а водителя уже от него оттягивают другие товарищи-негры, забывая про своего товарища, который поднялся и, поскольку был свободен, кинулся на обидчика. Но тут включили опять зелёный (для машин) и они, поднакопившись как ломанутся в своём слепом машинном угаре, фары на полморды, светят, бибикают, дело к ночи, проспект типа Тверской или Кутузовского...
А ты всё дальше закапываешься в старый город, где улочки узкие и площади, со всех сторон зажатые каменными домами, так похожи на площади венецианские. Со столиками и едоками. И обязательно пахнет жаренной рыбой и кто-нибудь громко разговаривает, и кто-нибудь громко смеётся, а кто-нибудь выгуливает большую и старую белую собаку, натягивающую поводок; даже здесь, замкнутом пространстве королевской площади, где Альмадовар снимал одну из самых своих душещипательных сцен и где с четырех сторон арочного каре (я же говорю, Венеция!), замусоренных вынесенными на улицу кабаками с их нервозной металлической мебелью, кто-то кричит, перекрикивая всех и кто-то смеётся даже громче, чем дети плачут.
Тут я заканчиваю, ибо понимаю, что писать можно бесконечно, город будет слоится и складываться во всё новые и новые подробности, да я не Шахерезада, спать пора.
Попробовал рассказать сегодня в паузе историю своей жизни периода улицы Куйбышева (школа) и понял, что история эта ушла безвозвратно. Москва тоже странно из тебя выходит, как и далёкое, отдалённое прошлое (только географическое, пространственное) - пока какими-то толчками, что ли, и тогда ускоряешься, не идёшь по улице, но уже бежишь, словно бы опаздываешь куда-то. Интересно, куда ещё ты можешь опоздать? Не здесь, но вообще, дома... Москва отсюда, конечно, странно выглядит - умом понимаешь, что она есть, но в сердце... А что в сердце, ведь Барса шелестит стороной как дождь. Это, вероятно, планида такая - чувствовать себя везде как всегда. Ага, Москва там продолжается где-то, но перед глазами - чужой город, всё немного странное и странность эту ты принимаешь как данность.
Из-за этого дни, оплаченные предварительно, растягиваются - все суставы дня вывихнуты, новые маршруты ненакатанны, каждый кусок важно пережевать шестьдесят раз, пока не проглотишь каменным комом. С новыми впечатлениями всегда так: столько сборов, собираний, планирования. Ты зарабатываешь деньги, чтобы конвертировать их в нечто осенних впечатлений, чтобы прожить какой-то там кусок жизни, нет, не достойно, нет, не на уровне, но - наполнено и наполнённо не собой любимым, но чем-то другим, уже окончательно независящим от тебя. Ну, или почти независящим.
И от тебя, опять же, зависит - пойдёшь ли ты разреженным ходом, точно глотая на ходу редкие снежинки или же войдёшь в пике, буравя асфальт. Так и выходит, что ты покупаешь время и себя в нём. Обычно же распоряжаешься часами и минутами не глядя по сторонам, расшвыривая их как мелочь, а здесь... Да и тут особенно не крохоборничаешь, отменно спишь, много пишешь, читаешь, делая вид, будто бы ничего не изменилось. Отчего только "ноги гудют" и солнце из тела выходит почти осязаемым контуром?
Да оттого, видать, что прошёл сегодня всё побережье вдоль города, начав за упокой от соседского крематория, спустившись вниз по Марине к этой самой марине, попал на пляж с тактичным количеством ресторанов, закатанных под асфальт дороги; мимо ристалищ и капищ, дошёл до башен-"близнецов" олимпийской деревни, перешёл дорогу у казино, снова попал на пляж, где играют в волейбол и целуются, и очень часто обгоняют бегом или спортивным шагом, выгуливают больших белых собак или сразу двух, но поменьше. А один хрен лепил из песка корабль, в половину человеческого роста и в каждом иллюминаторе горела света, это был, судя по надписи, "борт любви" и все бросали ему за это монетки...
...шёл долго, больше часа или даже двух, пройдя весь пляжь поперёк и снова наткнувшись на песчаные скульптуры, на этот раз изображавшие трёх псов, небо было чистое-чистое, луна - розовым грейпфрутом зависла над акваторией, да вот ещё самолёты чиркали по бархату спичкой и пропадали за линией горизонта, а я всё шёл и шёл. То по песку, то по деревянному настилу, то среди людей, то в полном одиночестве, то мимо отелей и ресторанов, то мимо какого-то бесконечного спортивного клуба, размещённого, по всей видимости, в экс-олимпийских объектах, пока не пришёл к странному небоскрёбу странной формы (то ли парус то ли поставленный на попа полукруг) на краю набережной, за которым открылись камни и целые ряды контейнеров, с мусором или товарами.
Вокруг не было никого и Монжуик оказался совсем рядом; так я понял, что набережная, которую втягивает в себя Рамбляс - это бухта или залив, а тут, совсем рядом с безбрежной стихией, есть ещё огромная часть города, который видно и слышно только если смотреть в иллюминатор, когда подлетаешь, ну а когда подлетишь там сразу случается праздник, который всегда с тобой - вся это толпа и вся эта красота, засыпанная тактичными кленовыми листьями, а все вот эти вспомогательные районы, особенно обильные на подступах к городу (какой-нибудь завод, изготовляющий бульонные кубики "Магги" и сам выглядящий как громадный бульонный кубик) сразу забываешь, их просто выносит из головы как визит докучливого родственника....
А тут я в него попал, в пустой и вспомогательный, бесконечная промзона и даже автомобили не ходят, только светофоры перемигиваются, уже темно, луна окровавленным желтком, какие-то белые корабли, одетые по-адмиральски в парадку, а потом - раз и город снова начинается кварталами, утолщается и утолщается, один рыбный ресторан сменяет другой, целая улица рыбных ресторанов, каждый со своим зазывалой. Где-то сидят за каждым столиком, где-то пусто. И не сказать, что фешенебельный квартал, вовсе нет, народ попроще да посмуглее, эмоциональнее, раскованнее...
А ты бочком-бочком и к центру-центру. Попадая в лапы готического квартала и окрестностей, пересекая большую улицу, на которой был днём и которая с тех пор совершенно не изменилась. На красный стоишь и ждёшь, пока выпадет зелёный, а один негр, подвыпивший, вероятно, не стал дожидаться и пошёл, а тут машина, ну всего одна, почти случайное авто. Ну и негр со своей котомкой, явно не из богатых, но и явно туристический как автобус, бравирует, мол, бороздю проспекты, где хочу и, можно сказать, дорогу транспорту не уступает, холоп. Но без нажима, а от лёгкости бытия, которая тут, кажется, на всех снисходит вместе с запахами и лучами.
А тут из машины выскакивает разъярённый водитель и начинает опешившего негритоса толкать. Ну я бы на его месте тоже бы опешил, так как обычно машины проезжают мимо, а тут она остановилась, из машины вышел человек и начал драться и толкаться. Так толкнул негра, что тот упал на крупнозернистый асфальт проезжей части, поднялся, а водителя уже от него оттягивают другие товарищи-негры, забывая про своего товарища, который поднялся и, поскольку был свободен, кинулся на обидчика. Но тут включили опять зелёный (для машин) и они, поднакопившись как ломанутся в своём слепом машинном угаре, фары на полморды, светят, бибикают, дело к ночи, проспект типа Тверской или Кутузовского...
А ты всё дальше закапываешься в старый город, где улочки узкие и площади, со всех сторон зажатые каменными домами, так похожи на площади венецианские. Со столиками и едоками. И обязательно пахнет жаренной рыбой и кто-нибудь громко разговаривает, и кто-нибудь громко смеётся, а кто-нибудь выгуливает большую и старую белую собаку, натягивающую поводок; даже здесь, замкнутом пространстве королевской площади, где Альмадовар снимал одну из самых своих душещипательных сцен и где с четырех сторон арочного каре (я же говорю, Венеция!), замусоренных вынесенными на улицу кабаками с их нервозной металлической мебелью, кто-то кричит, перекрикивая всех и кто-то смеётся даже громче, чем дети плачут.
Тут я заканчиваю, ибо понимаю, что писать можно бесконечно, город будет слоится и складываться во всё новые и новые подробности, да я не Шахерезада, спать пора.
