Экспозиция новейших течений в ГТГ на Крымском валу
На неделе объявили об открытии очередного варианта экспозиции новейших течений, объявленную критиками новым достижением Третьяковки на Крымском валу. Несмотря на морозы, поспешили с Новичковым на этот праздник искусства и труда, чтобы несказанно удивиться новому раскладу, обогащённому, как сообщает официальный сайт музея закупками и дарами этого года.
Залы "Новейших течений" начинаются на втором этаже и уже в фойе встречает утопическая башня Аввакумова с проектами, некогда показанная на Венецианской биеннале и подаренное Дубосарским и Виноградовым огромное панно-коллаж, состоящее из наиболее известных и узнаваемых образов отечественного искусства.
Работа зело красивая и концептуальная, однако, подойдя, ты видишь, что это не живая живопись, но принт.
А затем заходишь в дверь 39го зала и попадаешь в узкий зал кинетического искусства.
Точно в заснеженный лес попадаешь - большинство объектов, скульптур, мобилей и ассамбляжей выполнены в белом и блестючем материале, они кружат и пульсируют оп-артистскими изводами как достаточно промежуточное и факультативное направление, адаптировавшее на советской почве поиски западной геометрической абстракции, подготовившей и взрастившей одного важного отечественного художника, преодолевшего земное притяжение окружающего его окружения и ставшего самостоятельной фигурой.
Разумеется, я имел ввиду Франсиско Инфанте, чья персональная выставка "Снежный меридиан", исполненная совместно с Нонной Горюновой, расположена этажом выше в зале № 38, предназначенном для сменных экспозиций.
Но лучше всё по порядку.


Зал кинетистов узкий и длинный, дополнительно суженный витринами, в которых оставлены маленькие окошки-углубления для небольших геометрических композиций и плазменных панелей с видео. С одной стороны, все висящие и качающиеся здесь объёмные композиции, вероятно, должны раздвигать ощущение сжатого пространства, а с другой, бутылочным горлышком, выталкивать посетителей в самый большой 41ый зал, поделенный на две неравные части и, в основном, отданный концептуализму.
Одна из его частей отдана "вечному детству", другая - "метафизическим объектам", за которые отвечают Пригов, "Коллективные действия", Медгерменевтика и группа "Гнездо", которой в экспозиции "новейших течений" великое множество.
Здесь же, разумеется, есть Соков и Косолапов, Мироненко и одна работа Кабакова, Макаревич с Елагиной и Альберт, Звездочётов, фотосерия Пепперштейна, две работы Литчевского и Острецова, целая выгородка Монро, Чуйков... В зале этом весело и просторно, кажется, что ты попал на рождественскую распродажу или же ярмарку с увеселительным загибом.
То есть, зал разыгран весьма театрально и празднично, в воздухе его неожиданно появляется движуха лёгких сдвигов, хотя принцип, по которому отобраны и развешены работы, несколько напрягает.
Во-первых, смешаны все стили, подстили и направления, перемешаны все даты и десятилетия: рядом с работами последних годов висят артефакты 70-х и даже 60-х, отдельная выгородка (зал, точнее, зальчик) № 40 встречает работами Турецкого и Рогинского, выставленных под девизом "от вещизма к вещи" или что-то в этом духе.
То есть, логика такая: кинетизм - вещизм (тусклая живопись с включёнными в неё реди-медами) - концептуализм, с включённым в него соц-артом (обилие Комара и Меламеда), что настраивает на эпический замах - потому что историко-ретроспективная невнятность настраивает на то, что таких вот выставочных концептов, способных объединить вокруг себя энное количество экспонатов, можно нашлёпать на десять таких галерей на Крымском Валу (ну, и получить из этого Центр Жоржа Помпиду).
Архивные шедевры и недавно приобретённое с пылу-с жару и ещё не отлежавшееся, перемешанное в равных пропорциях, отсылает к тематическим выставкам и ретроспективам, которые приучили нас к объёмности метода полного погружения: невозможность объять необъятное вынуждает кураторов подобных экспозиций расставлять свои субъективные акценты, делая подобные события сугубо авторскими.
С другой стороны, неофициальная история русского искусства столь велика и разнообразна, что позволяет вычерчивать внутри своего пространства самые разные "кротовьи норы" и ходы. И хотя от главной экспозиции страны ждёшь исторического подхода, постепенного и поступательного, а, главное, логического развития, объясняющего как всё начиналось, как развивалось-ветвилось и во что вылилось.
Именно этому итогу посвящен небольшой зал № 42, посвящённый "картине 90-х" и в котором выставлено не больше десяти работ, в том числе две больших работы Тер-Оганяна, перерисовывавшего классиков ХХ века, пара роскошных панно Кошлякова, продолженных гипсовыми фрагментами в соавторстве с Дубоссарским и две плазмы с "радикальными перформенсами" ("собачий" Кулик и фото с Осмоловским, сидящим на плече у памятника Маяковскому), вынесенными уже к лестнице, ведущей на четвёртый этаж.

Все это хорошо, даже роскошно для пролога, для разворачивания полноценной картины искусства последних десятилетий и всячески окрылённый ты поднимаешься по лестнице на четвёртый этаж, открываемый залом для временных экспозиций, отведённый проекту Инфанте и Горюновой "Снежный меридиан", тоже белой, геометрически изысканной и весьма красиво разыгранной.
Композиции из фотографических панно и лайт-боксов, образующих отдельные главы-группы внутри целого, перегороженное большим экраном пространство зала, на котором запечатлен нескончаемый снегопад, супрематические вариации на темы Малевича и русского революционного авангарда, разложенные и зафиксированные на снегу, на фоне древнего леса и гор, оставляют странное ощущение - точно ты попал внутрь супрематического пространства, наполненного светом и метафизическим оптимизмом.
И если "Кухонный супрематизм" "Синих носов", под несомненным влиянием и в диалоге с которым, сделан "Снежный меридиан" (и которые исчезли из постоянной экспозиции) иронически обыгрывают наследие первого авангарда - главного музейно-художественного кормильца поколений отечественных художников и коллекционеров (трещины кухонного стола с Шабуровской кухни, обыгрывают крокелюры "Чёрного квадрата"), то на выставке Инфанте и Горюновой ты будто бы попадаешь внутрь Белого Квадрата. Заряжаешься недюжинной энергией статического движения, отсылающего к началу экспозиции "новейших течений" с кинематикой художников второго-третьего ряда, и входишь в следующий зал.

А в следующем, соответственно, 37 и 36м залах зритель погружается в болото левого МОСХа, на котором защищена не одна сотня кандидатских да докторских и которое закупалось Третьяковской в потогонных количествах.
Открывает выставку огромное, в стену, панно Максима Кантора, который у нас, оказывается, не только писатель, ну а далее, без разбору, вали валом, суровый стиль Попкова, соседствующий с Глазуновым, Назаренко, Нечитайло, Моисеенко, Салахов, Булгакова и прочая цветущая советская псевдо-сложность.
То есть, ты почти сразу понимаешь, что авангард закончился и наступили суровые отечественные будни.
Но нет. Не всё так просто. В соседнем зале, минуя угол, отданный творчеству Церетели (две огромных пастозно отекаемых картины и горсть мелкой, агрессивной пластики), ты вновь попадаешь в атмосферу неофициального искусства - в небольшую выгородку, посвящённую концептуализму (большие работы Кабакова, Булатова, Васильева, Пивоварова), переходящую в небольшие персональные экспозиции Шварцмана, Плавинского, Вайсберга, обильно представленных белютинцев, уровня Мастерковой и прочей ученической карусели, задавливающей проблески качества неимоверным количеством проходных работ, которые, опять же, хороши в качестве подготовительного этапа, аккумулирующего энергию, но которые, в то же время, вряд ли имеют самостоятельное художественное значение. Второй авангард оказывается расчленён, раскидан по этажам и утоплен в бесконфликтной станковой живописи, что, по всей видимости, до сих пор считается важнее объектов и инсталляций. Я уже не говорю, что первоклассные мастера, типа Гробмана заменены многочисленными "Брухами" и Целковыми.
Ну, то есть, значение-то они имеет, но сугубо архивно-музейное. Пардон, а ты где? Ну, да, в музее.

Что же мы имеем в сухом остатке?
Новейшие течения в нынешней экспозиции ГТГ предельно сжаты и выглядят как книга, на три четверти состоящая из предисловия - только ты настраиваешься на неспешное разворачивание эволюции, как она обрывается, уступая место чему-то инородному, вставной челюсти того, что в Третьяковке принято считать более главным, и, оттого, неимоверно растянутым и размазанным.
Можно по разному относиться к экспозиции новейших течений, сделанных до этого Андреем Ерофеевым, но в ней были чёткость и логика: одно очень точно возникало из другого - оттепель, через второй авангард, соседствующий с официальными и полуофициальными художниками, нарастала в причинно-следственной цепочке и тогда отечественное искусство выглядело единым, без какого бы то ни было разделения, организмом.
Ерофеев - фигура с оригинальным и глубоким мышлением, человек, понимающий закономерности развития и диалектики внешнего и внутреннего, официального и андерграундного, что позволяло ему делать жесты смешения контекстов, делающих поступь истории искусства плавной, без резких скачков и телодвижений.
Ерофееву удалось "протащить" подпольщину и в залы четвёртого этажа, из-за чего взлётная площадка для рубежа ХХ и ХХI веков стала более протяжённой.
Стремление сделать всё не по Ерофееву, кажется, единственное мотивационное движение, породившее нынешнюю невнятицу, компот, селедку под шубой и борщ в одном флаконе, мирволит полной скомканности - пятачок, оставленный для четырёх десятилетий, вынудил нынешнего куратора, не отличающегося самостоятельностью мышления, сделать экспозицию броской и неглубокой.
Мне это напоминает попытки нынешних переводчиков заново перевести классические шедевры литературы, когда главной задачей, к примеру, ставится найти новую формулу для слов Гамлета. Вместо привычной пастернаковской.
Теперь в ГТГ нарушены все возможные принципы построения экспозиций. Это и не тематические высказывания и не концептуальные, не исторически-архивные и не эволюционистские, вообще никакие.
Драма абсурда, превратившаяся в коммунальную квартиру.

Для того, чтобы понять уровень качества отечественных поп-певцов, нужно попасть на концерт Мадонны.
Значение экспозиции, выполненной Андреем Ерофеевым, у которой находились и сторонники и противники, но которая уже тогда казалась если не единственно возможной, то хотя бы методологически правильной, без вывихов и закидонов, стало очевидным только сейчас, когда случилось обычное в России "хотели как лучше, а получилось как всегда".
А вообще ничего не получилось. Но вместо того, чтобы стыдливо молчать в тряпочку, музейщики рапортуют во всех СМИ о новом достижении, состоящем из тех, кто а) ближе стоял и нашёптевал, благо галерейщиков у нас множество и все они способны проявлять недюжинную активность в продвижении своих подопечных; б) списанных в запасники фаворитов экс-экспозиционера.
Когда Кабакова (две работы которого висят на разных этажах) меньше, чем Церетели, когда инсталляции Сорокина и Рубинштейна заменяются Литчевским и Острецовым, когда Гриша Брускин занимает целую стену, а группа "Гнездо" оказывается самой востребованной в истории искусства рубежа веков.
У ЮНЕСКО есть такое понятие "нематериальное наследие", так вот работа Ерофеева в ГТГ и была таким вот памятником взвешенной и рассчитанной музейной экспозиции, заменённой теперь сумбуром вместо музыки.

Да, а теперь почитайте благодушную "критику" на эту новую экспозицию Третьяковки в газетах и сделайте вывод чего стоит наша газетно-журнальная критика, всё это, так называемое, экспертное сообщество, что угробило главную замануху здания на Крымском Валу, причём собственными руками и угробили, превратив МУЗЕЙ обратно в ГАЛЕРЕЮ, в частную лавочку, где возможны любые подмены и любое бездумное своеволие.
Понятно, что все мы любим разных художников, существует вкусовщина и личные привязанности. Всем не угодишь.
Однако, нынешняя экспозиция, нарушающая все возможные конвенции и правила, ставит вкусовщину во главу угла, искажая и без того запутанную картину "новейших течений" до состояния вопиющего без-образ-ия.