|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-01-03 01:16:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Спящая красавица
Тут ведь как, мороз, отсутствие солнце и обилие снега; отсутствие расписания. Снег магнитом притягивает сон, сон притягивает снег и - так по кругу. Снег, сугробы, спелёнатая плотность. Ассоциативная передача мессаджей: сугробы как одеяло; сон как капустный лист откуда-то из середины кочана.
А, возможно, всё проще и когда больше воздуха и пространства, ты больше времени проводишь не сидя, но лёжа, в горизонтальном, значит, положении, границы между явью и неявным размыты и качают тебя на качелях, а ещё, для начала, ты пробуешь сон языком, точно карамельку, делаешь языком движения, ничего им не делая, так как вкус всё равно обжигает...
Сон, лёгким зудом или почти неосязаемой щекоткой, возникает во рту, на краях языка, а потом, по носоглотке поднимается вверх, к затылку - не вниз, как вода или кислород, но, как дым по дымоходу вверх.
Сон почти буквально стелется по внутренней задней стенке затылка, постепенно загустевая по мере продвижения к верхушке купола, где он встречается с другим, противоположно направленным движением из глазного яблока и, ещё точнее, зрачка, который, при закрытии глаза, становится сверхплотным хрусталиком и, одновременно, форточкой, из которой сквозит, но пока не различить чем: там странно так, запахи имеют почти осязаемую текстуру и, наоборот, конкретные проявления материального мира становятся чем-то вроде снега, тающего на глазах.
Или растаявшего в позапрошлом году.
Это как та мёртвая собака, что лежала на Новокузнецкой лет пятнадцать назад, в каменном сугробе возле одного из посольств, а я до сих пор её вижу.
Переход ко сну схож с приготовлением пищи, с той лишь разницей, что ты и повар и едок и еда одновременно. Речь нужно вести о переходе в иное агрегатное состояние, о вызревании мясного бульона, насыщенного ароматами того, что было скинуто в кастрюлю перед мгновением перехода: луковицы, стеблей сельдерея, парой гвоздик, морковью, всеми этими травами (петрушка, кинза, урок укропа, пергаменты и палимпсесты лаврового листа), завершающими кружение уже внутри.
Ну, да, сон формируется от сбивания и покачивания, точно ты - ботик, попавший в шторм, а внутри у тебя груз, перевязанный бичёвкой, ездит, вслед за волнами, от правого борта к левому и обратно. Только это не груз, но желток, который недоизвлечён из скорлупы и уже слегка заветрелся, стал жёстче, желаннее и желтее, но так до конца и не раскрепостился.
Сопельные жгуты держат желток ровно посредине, хотя его тоже качает, вслед за колебаниями уровня мора точно так же как зрачок, несмотря на постоянные движения вверх и вниз, например, остаётся стоять посредине органа зрения.
Несмотря на то, что желток этот как бы расслаивается, а, на самом деле, превращается в брикет сливочного масла (самая уже последняя стадия перед засыпанием, предварительная ласка мозга, чей оголённый контур постепенно притупляется и затихает), которое тает как на разогретой сковородке.
И тут важно всё: то, что сковорода горяча, а масло плавно теряет форму, переходя в какое-то количество пастозных мазков, свойственных некоторым сезанистам левого МОСХа и лично Зурабу Церетели; и то, что масло тут же выгорает, переходя в невидимые интенции, оседающие на стенках ротовой полости и всего этого "час пик" внутри черепа, напоминающего мне двумя своими полушариями стык кольцевой станции и радиальной в районе одного из московских вокзалов; и то, что масло это имеет насыщенный кремово-сливочный вкус, внутри которого не пробиться, эти бархатные кулисы невозможно раскрыть или разъять; и то, что ещё совсем недавно это был вполне себе прямоугольный брикет правильной геометрической формы, но чу, чуть-чуть, и он потёк, начал подтаивать, менять форму, окукливаться, увлажняться и округляться, при этом не прибавляя, но теряя в весе.
Масло меняет цвет и свет, становится окончательно гладким, плавным, влекущим.
Оно продолжает уменьшаться в размерах; и вот чем меньше оно становится, тем больше сна внутри тебя включается, из-за этого самого перехода масла в завязь поджариваемых образов, сюжетов и бескрылых видений, превращающихся после пробуждения в сковородку холодной картошки с мелко порубленными грибами.
Тут ведь как, мороз, отсутствие солнце и обилие снега; отсутствие расписания. Снег магнитом притягивает сон, сон притягивает снег и - так по кругу. Снег, сугробы, спелёнатая плотность. Ассоциативная передача мессаджей: сугробы как одеяло; сон как капустный лист откуда-то из середины кочана.
А, возможно, всё проще и когда больше воздуха и пространства, ты больше времени проводишь не сидя, но лёжа, в горизонтальном, значит, положении, границы между явью и неявным размыты и качают тебя на качелях, а ещё, для начала, ты пробуешь сон языком, точно карамельку, делаешь языком движения, ничего им не делая, так как вкус всё равно обжигает...
Сон, лёгким зудом или почти неосязаемой щекоткой, возникает во рту, на краях языка, а потом, по носоглотке поднимается вверх, к затылку - не вниз, как вода или кислород, но, как дым по дымоходу вверх.
Сон почти буквально стелется по внутренней задней стенке затылка, постепенно загустевая по мере продвижения к верхушке купола, где он встречается с другим, противоположно направленным движением из глазного яблока и, ещё точнее, зрачка, который, при закрытии глаза, становится сверхплотным хрусталиком и, одновременно, форточкой, из которой сквозит, но пока не различить чем: там странно так, запахи имеют почти осязаемую текстуру и, наоборот, конкретные проявления материального мира становятся чем-то вроде снега, тающего на глазах.
Или растаявшего в позапрошлом году.
Это как та мёртвая собака, что лежала на Новокузнецкой лет пятнадцать назад, в каменном сугробе возле одного из посольств, а я до сих пор её вижу.
Переход ко сну схож с приготовлением пищи, с той лишь разницей, что ты и повар и едок и еда одновременно. Речь нужно вести о переходе в иное агрегатное состояние, о вызревании мясного бульона, насыщенного ароматами того, что было скинуто в кастрюлю перед мгновением перехода: луковицы, стеблей сельдерея, парой гвоздик, морковью, всеми этими травами (петрушка, кинза, урок укропа, пергаменты и палимпсесты лаврового листа), завершающими кружение уже внутри.
Ну, да, сон формируется от сбивания и покачивания, точно ты - ботик, попавший в шторм, а внутри у тебя груз, перевязанный бичёвкой, ездит, вслед за волнами, от правого борта к левому и обратно. Только это не груз, но желток, который недоизвлечён из скорлупы и уже слегка заветрелся, стал жёстче, желаннее и желтее, но так до конца и не раскрепостился.
Сопельные жгуты держат желток ровно посредине, хотя его тоже качает, вслед за колебаниями уровня мора точно так же как зрачок, несмотря на постоянные движения вверх и вниз, например, остаётся стоять посредине органа зрения.
Несмотря на то, что желток этот как бы расслаивается, а, на самом деле, превращается в брикет сливочного масла (самая уже последняя стадия перед засыпанием, предварительная ласка мозга, чей оголённый контур постепенно притупляется и затихает), которое тает как на разогретой сковородке.
И тут важно всё: то, что сковорода горяча, а масло плавно теряет форму, переходя в какое-то количество пастозных мазков, свойственных некоторым сезанистам левого МОСХа и лично Зурабу Церетели; и то, что масло тут же выгорает, переходя в невидимые интенции, оседающие на стенках ротовой полости и всего этого "час пик" внутри черепа, напоминающего мне двумя своими полушариями стык кольцевой станции и радиальной в районе одного из московских вокзалов; и то, что масло это имеет насыщенный кремово-сливочный вкус, внутри которого не пробиться, эти бархатные кулисы невозможно раскрыть или разъять; и то, что ещё совсем недавно это был вполне себе прямоугольный брикет правильной геометрической формы, но чу, чуть-чуть, и он потёк, начал подтаивать, менять форму, окукливаться, увлажняться и округляться, при этом не прибавляя, но теряя в весе.
Масло меняет цвет и свет, становится окончательно гладким, плавным, влекущим.
Оно продолжает уменьшаться в размерах; и вот чем меньше оно становится, тем больше сна внутри тебя включается, из-за этого самого перехода масла в завязь поджариваемых образов, сюжетов и бескрылых видений, превращающихся после пробуждения в сковородку холодной картошки с мелко порубленными грибами.
