Настроение:	amused
Музыка:	"Лебединое озеро", моно

Д'Орсе в дождь




А с ДОрсе получилось странно. Ну, то есть ты заходишь с фасада, там, где скульптуры в ряд (в прошлый раз я заходил со стороны набережной), берешь билет и попадаешь в сад скульптур – самое эффектное и продуманное место бывшего вокзала, окружённого боковыми галереями для временных выставок.
В прошлый приезд , например, я смотрел здесь большую коллекцию акварелей и фотографий Стриндберга. В этот раз первым вертикальным полотнищем, бросившимся в глаза, оказался автопортрет Ван Гога. Под ним ещё и фамилия Гогена. Ага, думаю, интересную компаративистскую историю замутили, сравнивают.

Это ведь и в самом деле крайне продуктивная метода – брать двух художников, даже если и выделяя их работы из фондов и выстроить из них нечто концептуально новое. Взгляд меняется – и на художника, и на картины.
Только выставка построена как-то странно: базовый посыл ускользает, хотя, разумеется, интеллектуал может выдумать обо всём, что угодно всё, что угодно, да только в ДОрсе умствовать не хочется, тем более, что постоянно нарастает разрыв между восприятием и осознанием.
С какого-то мгновения твоя оперативная память оказывается перегружена и восприятие подвисает, хотя и продолжает фиксировать всё новые и новые, всё более стёртые и более стёртые впечатления.
В большие музеи, как в большие супермаркеты следует идти всегда с заранее приготовленным списком требований, иначе растеряешься и нахватаешься не того, чего следует. Хватательный рефлекс и импульсные покупки – это же не только про шопинг. Точнее, не только про него.



Неврозный Ван Гог оказывается странно светлым, радостным и безмятежным. Доктор Гаше в мятом кепарике. Крестьяне в стогу. Кисти широкий шаг, пастозность (не одышливость) и огромное количество неба делают Ваг Гога едва ли не устаревшим с его оптимизмом и гуманизмом.
Драйв, который раньше проступал через дёрганный, расхристанный мазок, умиротворился будто бы, превратился в сливочное масло, подсвеченное изнутри. А на фоне нынешней жизни так и вовсе умиротворённым и даже пасторальным.

Когда говорят о Гогене то в голове возникают смуглые картины с тёмными телами, которых и здесь повесили некое репрезентативное количество. Но одну стену заняли работы европейского периода, когда Гоген ещё приехал из Дании или уехал в Данию – светлее света, рассеянные, воздушные. И ты понимаешь, что палитру «экзотическому периоду» Гогена «делают» тела, помещённые в центр, от которого танцует и весь прочий световой и цветовой ансамбль.
Впрочем, надо сказать, что Гогена и Ван Гога ты смотришь в полсилы, понимая, сколько же ещё всего ждёт тебя потом.
Тем более, что вокруг очень много детей, школьных групп, сидящих на полу и раскрашивающих раскраски, рисующих или записывающих названия холстов. Искал на этикетках упоминания других коллекций и музеев, не обнаружил, решил, что или не понял что-то или же решили обойтись собственными силами.



Выходишь, значит, снова в общее пространство каменного леса и замечаешь на другом берегу вокзала точно такую же экспозицию с именами Моне, Дега, Ренуара (которого здесь избыток, больше лишь Моне), и Мане.
Тут же осознаёшь (ну, вот же она, «Олимпия», а вот «Завтрак на траве», вывешенный вне экспозиции как бы в простенке), что на первом-то теперь этаже разместили выжимку собрания, сливки сливок и что, ну, да эскалаторы, ведущие на боковые этажи выше второго перекрыты, как и лестницы.



Сначала огорчиться нет времени и сил, так как все силы сконцентрированы на картинах, смотрении и переваривании впечатлений как в прямом, так и в переносном смысле, а потом ты понимаешь, что неведомая причина сохранила тебе массу времени и сил.
Разумеется, если, конечно, ты не настроен на монографическое исследование импрессионизма или постимпрессионизма или же не знаешь, куда девать излишки минут. Такое, вот, получилось смешение временного и постоянного, а почему не знаю.



Конечно, со всеми акцентами и заходами в параллельные пространства, типа Вламинка, Марке и Сера, символистов и Наби, Боннара и Вюйара (которых могло бы быть и побольше), роскошных панно Тулуз-Лотрека и точечных вкраплений модернистов второго-третьего ряда, которые, с одной стороны, как бы объясняют в чем, собственно говоря, заключается точность передачи впечатления: тут, как в музыкальном, исполнительском искусстве играть нужно не ноты (что вижу то пою), но свою собственную мысль или эмоцию.



И ещё про музыку. Картинам мешает их локальность. Хотелось бы, чтобы они звучали точно без перерыва и аплодисментов между частями (в их рассматривании больше светскости и ритуальности, чем в медитациях концертного зала, когда время воздействует больше, нежели пространство?), отсюда, возможно, и вырастает необходимость инсталляций и инвайроментов? Или же, наоборот, инвайроменты приучают публику к объёмному высказыванию, после которого «свет в августе» и поле с маками более не канают?



И ещё наблюдение. Картина противоположна музыкальному опусу ещё и в смысле восприятия «темы/ремы». Музыка состоит из повторения и узнавания, в изобразительном искусстве незнакомое работает лучше давно освоенного. Видишь невиданное и смолкаешь на какое-то время, придавленный новой информацией, вероятно, оттого картины и нужно всё время перевешивать с места на место?



ДОрсе, чьи блестящие светлые поверхности делают его крайне дружелюбным (уходить отсюда, конечно же, не хочется) и приветливым («хорошая аура»), вставляет, конечно. Почему-то обычно стесняешься своих эмоций и эрудиции, а тут, вот, как-то можно, значит. Аттракцион именно так и устроен.
Тем более, если ходишь в компании умных и эмоционально щедрых людей, которым не нужно объяснять кто есть кто и которые жили с этими картинами в альбомах и мечтах, похожих на сны, с раннего детства.
Разглядывая «Сотворение мира» Курбе, Касимов размышляет про современное искусство. «Нет, в Помпиду мы не пойдём, - говорит Женька, - там, же сплошная Шабуровщина: одни гондоны висят…» А проходя мимо зала, центре которого висит «портрет» перламутрово-розовой ракушки, слышу как Игорь с Женей переговариваются.

- А эта ракушка напоминает женский половой орган.
-Любая ракушка напоминает.
- Нет, не любая. Смотря как нарисовать.
- Женя, ты опять начинаешь фразу с отрицания?!

Мы же, картин насмотревшись, пошли искать окна. На втором этаже все эти временные экспозиции – с одной что-то про школы ар-нувошного дизайна, с другой – современные оммажи модерну и сюрреалистам, - пробежали мимо, чтобы увидеть серую Сену, серое небо, серый Лувр на другой стороне: сплошные оттенки серого, куда там Камилю или Альберу…