|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-05-10 01:56:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
День пожилого человека
Охранник аптеки пропустил женщину предпенсионного возраста с вежливым пафосом, обостряющимся в праздничные дни. Тётка хотела было обидеться, так как, скорее всего, родилась уже позже войны. Явно позже, но за отсутствием натуральных ветеранов сошла за участницу или же труженицу тыла. Взмахнула обиженно ресницами и пошла по своим делам дальше. А охранник остался стоять просветлённый – с чувством выполненного долга, помноженном на чувство причастности к нашей общей Победе.
А я тогда ещё подумал, что 65-ую годовщину правильнее всего было бы назвать Днём Пожилого Человека, которого раньше использовали пушечным мясом, а теперь используют в качестве информационного повода (ключевое слово здесь - используют), делая вид, что важнее всего для нас именно они – ветераны.
Мы пошли через сквер у Алого Поля, потом по Кировке, где одна мелодия у одного ресторана наслаивалась на другую, следующую, из-за чего кислота прослаивалась песнями фронтовых лет, а советская эстрада брек-дансом точно так же, как запахи шашлыков и жаренных куриц накладывались на ароматы поп-корна, сахарной ваты и прочих несъедобных пищевых добавок.
И хотя ещё даже и не начинало темнеть, а солнце парило, варило и жарило, народ начал кучковаться на горизонтальных плоскостях в ожидании фейреверков.
Город принарядили на скорую руку, точно дряхлого старика обрядили в наспех отглаженный, давно уже заношенный костюм с орденской планкой и георгиевской лентой.
Город убрали кумачом и цветами, точно кладбище в родительский день.
Если учесть, что до войны Чердачинск был захудалым городком, а из-за эвакуации, накаченный тяжёлой и очень тяжёлой промышленностью, подобно бройлеру с широкими бёдрами и динозавровой головой, превратился в то во что собственно превратился, то сегодняшнее шестидесятипятилетние – праздник, прежде всего, чердачинской индустриализации, ставшей для города чем-то вроде половой зрелости.
Тепло и народ высыпал на улицу. Эпитетов отпускать не буду. Ходили с мамой к Стене Памяти – несколько месяцев назад предложили делать копии военных фотографий погибших родственников, на все «приёмные пункты» выстроились очереди с выцветшими портретами. Наплыв превзошёл все ожидания. Дёшево и народу есть куда себя девать – не просто слоняться по торговой улице и пешеходной зоне с пивом, но разглядывать стенды, похожие на колумбарий.
Стенды поставили на бульваре во всю длину, из-за чего бульвар резко сузился и стал туманным из-за толп, растаскивающих песок.
А потом была Седьмая Шостаковича в театре оперы и балета в исполнении оркестра театра под управлением художественного руководителя и главного дирижёра.
Зал бы заполнен едва ли на четверть (притом, что билеты в партер стоили по сто рублей) потасканными людьми пенсионного и предпенсионного возраста. Условными учительницами и библиотекаршами. Меломаны.
Перед нами сидела достаточно пожилая семейная пара, которая вела себя так, будто у них первое свидание после ста лет разлуки или же первых поебушек. Шептались, миловались, ели конфеты, обмахивались билетами, смотрели на часы. Пришлось наклониться и прошептать им что «вы будете гореть в аду».
Рядом с ними сидела ещё более живописная пара – он похрапывал, она – рассматривала фоты в телефоне. Справа от меня сидела старушка, дышавшая как человек-слон: с целой симфонией хрипов и стонов, булькающих соплей и каких-то оргазмических присвистов. Когда включили свет, специально стал на неё смотреть. Ничего особенного, обычная старушка, но в темноте она казалась линчевской героиней.
Зато никто не хлопал между частями и в секунды затиший (исполнение превратилось в чреду флуктуаций, в набор разрозненных слайдов, локальных музыкальных мизансцен) воцарялась полная тишина.
Перед началом Седьмой на экране в глубине сцены стали показывать черно-белые документальные съёмки – мирную жизнь, проистекавшую под истошно записанную «В парке Чаир распускаются розы…»
Потом так же громко пошла запись бомбёжек, сменившаяся языками пламени, под которые и начали с прозрачного пиано, подсвеченного правильной для Шостаковича агатовой простуженностью, точнее даже заземлённостью, когда исполнение, точно пыль прибито дождём к асфальту.
От оркестра я ждал худшего. Всё оказалось вполне. Особенно порадовали прирученные в ожидании премьерного Вагнера (впервые в истории города «Лоэнгрин» предъявляется чердачинской публике ровно через неделю) духовые (особливо вредные медные).
Охранник аптеки пропустил женщину предпенсионного возраста с вежливым пафосом, обостряющимся в праздничные дни. Тётка хотела было обидеться, так как, скорее всего, родилась уже позже войны. Явно позже, но за отсутствием натуральных ветеранов сошла за участницу или же труженицу тыла. Взмахнула обиженно ресницами и пошла по своим делам дальше. А охранник остался стоять просветлённый – с чувством выполненного долга, помноженном на чувство причастности к нашей общей Победе.
А я тогда ещё подумал, что 65-ую годовщину правильнее всего было бы назвать Днём Пожилого Человека, которого раньше использовали пушечным мясом, а теперь используют в качестве информационного повода (ключевое слово здесь - используют), делая вид, что важнее всего для нас именно они – ветераны.
Мы пошли через сквер у Алого Поля, потом по Кировке, где одна мелодия у одного ресторана наслаивалась на другую, следующую, из-за чего кислота прослаивалась песнями фронтовых лет, а советская эстрада брек-дансом точно так же, как запахи шашлыков и жаренных куриц накладывались на ароматы поп-корна, сахарной ваты и прочих несъедобных пищевых добавок.
И хотя ещё даже и не начинало темнеть, а солнце парило, варило и жарило, народ начал кучковаться на горизонтальных плоскостях в ожидании фейреверков.
Город принарядили на скорую руку, точно дряхлого старика обрядили в наспех отглаженный, давно уже заношенный костюм с орденской планкой и георгиевской лентой.
Город убрали кумачом и цветами, точно кладбище в родительский день.
Если учесть, что до войны Чердачинск был захудалым городком, а из-за эвакуации, накаченный тяжёлой и очень тяжёлой промышленностью, подобно бройлеру с широкими бёдрами и динозавровой головой, превратился в то во что собственно превратился, то сегодняшнее шестидесятипятилетние – праздник, прежде всего, чердачинской индустриализации, ставшей для города чем-то вроде половой зрелости.
Тепло и народ высыпал на улицу. Эпитетов отпускать не буду. Ходили с мамой к Стене Памяти – несколько месяцев назад предложили делать копии военных фотографий погибших родственников, на все «приёмные пункты» выстроились очереди с выцветшими портретами. Наплыв превзошёл все ожидания. Дёшево и народу есть куда себя девать – не просто слоняться по торговой улице и пешеходной зоне с пивом, но разглядывать стенды, похожие на колумбарий.
Стенды поставили на бульваре во всю длину, из-за чего бульвар резко сузился и стал туманным из-за толп, растаскивающих песок.
А потом была Седьмая Шостаковича в театре оперы и балета в исполнении оркестра театра под управлением художественного руководителя и главного дирижёра.
Зал бы заполнен едва ли на четверть (притом, что билеты в партер стоили по сто рублей) потасканными людьми пенсионного и предпенсионного возраста. Условными учительницами и библиотекаршами. Меломаны.
Перед нами сидела достаточно пожилая семейная пара, которая вела себя так, будто у них первое свидание после ста лет разлуки или же первых поебушек. Шептались, миловались, ели конфеты, обмахивались билетами, смотрели на часы. Пришлось наклониться и прошептать им что «вы будете гореть в аду».
Рядом с ними сидела ещё более живописная пара – он похрапывал, она – рассматривала фоты в телефоне. Справа от меня сидела старушка, дышавшая как человек-слон: с целой симфонией хрипов и стонов, булькающих соплей и каких-то оргазмических присвистов. Когда включили свет, специально стал на неё смотреть. Ничего особенного, обычная старушка, но в темноте она казалась линчевской героиней.
Зато никто не хлопал между частями и в секунды затиший (исполнение превратилось в чреду флуктуаций, в набор разрозненных слайдов, локальных музыкальных мизансцен) воцарялась полная тишина.
Перед началом Седьмой на экране в глубине сцены стали показывать черно-белые документальные съёмки – мирную жизнь, проистекавшую под истошно записанную «В парке Чаир распускаются розы…»
Потом так же громко пошла запись бомбёжек, сменившаяся языками пламени, под которые и начали с прозрачного пиано, подсвеченного правильной для Шостаковича агатовой простуженностью, точнее даже заземлённостью, когда исполнение, точно пыль прибито дождём к асфальту.
От оркестра я ждал худшего. Всё оказалось вполне. Особенно порадовали прирученные в ожидании премьерного Вагнера (впервые в истории города «Лоэнгрин» предъявляется чердачинской публике ровно через неделю) духовые (особливо вредные медные).
