|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-05-14 01:10:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Моне (103)
Я опоздал, не страшно: это сон, а ты не спишь, ресничка, на шелках чернильных?
"Дамы в саду" (1866) из Музея Д"Орсе прорисованы с такой тщательностью, что кажутся стилизованными; утрированные позы, ещё более утрированные лица, похожие на маски японского театра.
Мандельштам начинает своё эссе "Девятнадцатый век" с цитаты: "К девятнадцатому веку применимы слова Бодлера об альбатросе: "Шатром гигантских крыл он пригнетён к земле..." Посмотрите на это лицо фигуры, повёрнутой к нам лицом - оно словно бы выбелено белилами и является частью танца складок, слепым пятном в этом танце.
Точно так же, лицо единственного мужчины кажется, с одной стороны, персонажным дополнением к дель а'рте, с другой, изуродованной декадансом как болезнью кожи или же болезнью суставов; тогда букет цветов в руках желчного Арлекина - травяное снадобье?
Но и листва выписана не менее тщательно, чем тканные складки - каждый лист, лица необщим выражением, смотрит или даже не смотрит, но существует на своей волне, в каком-то внутреннем движении, тяготея к внутренней ночи, точно уже давным-давно стемнело и куртуазность отношений, как между листьями, так и между людьми - единственно возможная форма сосуществования.
Все они здесь - сами по себе, в избыточной подробности отшелестевшего существования, слепыми пятнами оказываются неокультуренные (в сравнении с другими объектами и моделями) участки полотна - дорожка и небо, как бы выпадающие из этого увлекательного танца намёков, полунамёков и таинственных тяготений, практически не отбрасывающих теней. Вместо них это делают кроны деревьев.
Бонус
Мандельштам писал в эссе "Девятнадцатый век" об особом "буддистском влиянии" буддизма на культуру XIX века:
"Скрытый буддизм, внутренний уклон, червоточина. Век не исповедовал буддизма, но носил его в себе как внутреннюю ночь, как слепоту крови, как тайный страх и головокружительную слабость. Буддизм в науке — подрумяненной личиной и озабоченной суетой позитивизма; буддизм в искусстве — в аналитическом романе Гонкуров и Флобера; буддизм в религии — глядящий из всех дыр теории прогресса, подготовляющий торжество новейшей теософии, которая не что иное, как буржуазная религия прогресса, религия аптекаря, господина Гомэ, изготовляющаяся к дальнейшему плаванию и снабженная метафизическими снастями.
Не случайно, кажется мне, тяготенье Гонкуров и их единомышленников, первых французских импрессионистов, к японскому искусству, к гравюре Хокусая, к форме танки во всех ее видах, то есть к совершенной и замкнутой в себе и неподвижной композиции. Вся «Мадам Бовари» написана по системе танок. Потому Флобер так медленно и мучительно ее писал, что через каждые пять слов он должен был начинать сначала.
Танка — излюбленная форма атомистического искусства, — она не миниатюрна, и было бы грубой ошибкой благодаря ее краткости смешивать ее с миниатюрой. У нее нет масштаба, потому что в ней нет действия. Она никак не относится к миру, потому что есть сама мир и постоянное внутреннее вихревое движение внутри атома.
Вишневая ветка и снежный конус излюбленной горы, покровительницы японских граверов, отразились в сияющем лаке каждой фразы полированного флоберовского романа. Здесь все покрыто лаком чистого созерцанья, и, как поверхность палисандрового дерева, стиль романа может отобразить любой предмет. Если подобные произведения не испугали современников, это следует отнести к их поразительной нечуткости и художественной невосприимчивости. Из всех критиков Флобера, быть может, наиболее проницательным был королевский прокурор, угадавший в романе какую-то опасность. Но, увы, он ее искал не там, где она скрывалась...."
Я опоздал, не страшно: это сон, а ты не спишь, ресничка, на шелках чернильных?
"Дамы в саду" (1866) из Музея Д"Орсе прорисованы с такой тщательностью, что кажутся стилизованными; утрированные позы, ещё более утрированные лица, похожие на маски японского театра.
Мандельштам начинает своё эссе "Девятнадцатый век" с цитаты: "К девятнадцатому веку применимы слова Бодлера об альбатросе: "Шатром гигантских крыл он пригнетён к земле..." Посмотрите на это лицо фигуры, повёрнутой к нам лицом - оно словно бы выбелено белилами и является частью танца складок, слепым пятном в этом танце.
Точно так же, лицо единственного мужчины кажется, с одной стороны, персонажным дополнением к дель а'рте, с другой, изуродованной декадансом как болезнью кожи или же болезнью суставов; тогда букет цветов в руках желчного Арлекина - травяное снадобье?
Но и листва выписана не менее тщательно, чем тканные складки - каждый лист, лица необщим выражением, смотрит или даже не смотрит, но существует на своей волне, в каком-то внутреннем движении, тяготея к внутренней ночи, точно уже давным-давно стемнело и куртуазность отношений, как между листьями, так и между людьми - единственно возможная форма сосуществования.
Все они здесь - сами по себе, в избыточной подробности отшелестевшего существования, слепыми пятнами оказываются неокультуренные (в сравнении с другими объектами и моделями) участки полотна - дорожка и небо, как бы выпадающие из этого увлекательного танца намёков, полунамёков и таинственных тяготений, практически не отбрасывающих теней. Вместо них это делают кроны деревьев.
Бонус
Мандельштам писал в эссе "Девятнадцатый век" об особом "буддистском влиянии" буддизма на культуру XIX века:
"Скрытый буддизм, внутренний уклон, червоточина. Век не исповедовал буддизма, но носил его в себе как внутреннюю ночь, как слепоту крови, как тайный страх и головокружительную слабость. Буддизм в науке — подрумяненной личиной и озабоченной суетой позитивизма; буддизм в искусстве — в аналитическом романе Гонкуров и Флобера; буддизм в религии — глядящий из всех дыр теории прогресса, подготовляющий торжество новейшей теософии, которая не что иное, как буржуазная религия прогресса, религия аптекаря, господина Гомэ, изготовляющаяся к дальнейшему плаванию и снабженная метафизическими снастями.
Не случайно, кажется мне, тяготенье Гонкуров и их единомышленников, первых французских импрессионистов, к японскому искусству, к гравюре Хокусая, к форме танки во всех ее видах, то есть к совершенной и замкнутой в себе и неподвижной композиции. Вся «Мадам Бовари» написана по системе танок. Потому Флобер так медленно и мучительно ее писал, что через каждые пять слов он должен был начинать сначала.
Танка — излюбленная форма атомистического искусства, — она не миниатюрна, и было бы грубой ошибкой благодаря ее краткости смешивать ее с миниатюрой. У нее нет масштаба, потому что в ней нет действия. Она никак не относится к миру, потому что есть сама мир и постоянное внутреннее вихревое движение внутри атома.
Вишневая ветка и снежный конус излюбленной горы, покровительницы японских граверов, отразились в сияющем лаке каждой фразы полированного флоберовского романа. Здесь все покрыто лаком чистого созерцанья, и, как поверхность палисандрового дерева, стиль романа может отобразить любой предмет. Если подобные произведения не испугали современников, это следует отнести к их поразительной нечуткости и художественной невосприимчивости. Из всех критиков Флобера, быть может, наиболее проницательным был королевский прокурор, угадавший в романе какую-то опасность. Но, увы, он ее искал не там, где она скрывалась...."
