|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-06-02 00:04:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"Вишнёвый сад" Марка Захарова. Ленком
В Ленком следует ходить из этнографического интереса. Искусство здесь специфическое, на любителя. Куда интереснее, ну, скажем, публика, деловито осваивающая здание бывшего купеческого клуба. Деловой такой дух, торгашеский.
Толкотня перед началом, многоукладная рассадка на крайне тесных, как в самолёте, когда коленки подпирают, следующий ряд, креслах; привычный аншлаг с занятостью всех приставных стульев, к которому привыкли как к естеству, как к данности.
Отдельный спектакль на поклонах, когда Л. Броневой, игравший Фирса ещё более убедительно играет непреклонный осколок старого искусства, связь с традицией и прочую бла-бла-бла.
Галерея актёрских фотографий в фойе, которую активно (больше такого не видел нигде) фотографируют зрители; отдельно, лицом к парадной лестнице, поэтому они первые кого видишь, повешены покойники. На портрете Абдулова лежит гвоздика.
С одной стороны, весьма уважительная дань ушедшим, с другой - ещё один важный пиар-ход для театральной компании, знатной своей звездной, узнаваемой в лицо труппой.
Ленком одним из первых сделал своим девизом полуслучайную товстоноговскую фразу "вокруг театра тоже должен быть театр", оценив значение пиара, ритуальных телодвижений, внимание властей и, ну, например, театральной фотографии - фотоальбомы с кадрами из спектаклей и с деталями отличного сохранённого и отреставрированного ар-нувошного архитектурного убранства (каждая сотка хозяйства должна давать доход), все эти бессмысленные глянцевые буклеты навсегда впечатываются в память чем-то магически притягательным.
Вокруг театра должен быть театр, а что тогда должно быть в самом театре?
Искусство Марка Захарова если не грубое, то огрублённое; лишние стволы и сучья обрубаются для того, чтобы донести главное.
Концепция зрелища бьёт в лоб и дожевывается публике до самой последней степени диетической кашицы, а чтобы всё происходящее не выглядело примитивным, "простые движения" расцвечиваются в бродвейский шум-блеск-тра-та-та.
Так и тишайший "Вишнёвый сад" заставляют время от времени громыхать как пустое ведро.
Практически все выходы Шарлотты Ивановны, сопровождаемые выстрелами с пистолями, рвут тишину и заставляют вздрагивать. Если первый акт должен закончиться на подъёме, дабы весь антракт зритель дожевывал бы смикшированное послевкусие, то Захаров выпускает еврейский оркестр, уже даже не играющий, но громыхающий на пределе слуховых возможностей.
Кажется, это именно с Ленкома (по крайней мере, в моей зрительской истории) пошла дурацкая манера буквально выколачивать из зрителя холостой катарсис, выкручивая руки децибелам до самой крайней точки.
Шумы, разонирующие с телами, выбивают физиологическую дрожь, которую, обознавшись, можно принять за катарсис. Но цена его невысока.
Тем не менее, самое поразительное, что прямое, огрублённое, следовательно, публицистическое высказывание работает для этой разношёрстной публики "с пониманием", ведь Ленком - это же, типа, не просто так, даже если учесть, что лучший Ленком сегодня - это табаковский МХТ.
Работает и действует, потому что слушают, не шелохнувшись - и, видно по этой тишине, понимают. Поразительно, конечно.
Потому что мне не понравилась ни одна актёрская игра. Для дочери Захарова роль Раневской - неоправданный подарок, она явно не тянет. Остальные, под стать, играют в полсилы, дабы соответствовать букету.
Лопахин Антона Шагина, похожий на метросексуала, говорит с искусственными, совершенно неживыми интонациями актера больших и малых театров.
Збруевский Гаев расслаблен и пришиблен точно так же, как и полуживой Фирс Броневого, что не мешает им наводить ненужную суету.
Суета суетой, но зеркало сцены, кажущееся огромным, этими усилиями не отапливается. Усилия эти выглядят жалкими какими-то, однобокими, словно того же Збруева гнобит то, что он теперь в этом театре номер раз; по статусу, но не по судьбе: харизма не та.
Не Янковский. Не Абдулов. Даже не Караченцов. Второй слив.
Молодёжь особой внятностью тоже не обладает. Даже Олесю Железняк (Варя) не разглядеть. Оглоблей торчит лишь двухметровый, лысый и дико неловкий Петя Трофимов (Дмитрий Гизбрехт), которому выдан полный набор тиков, ужимок, гримас и подмигиваний. Жуткое зрелище.
Очень много и беспричинно кричат - только бы разогнать тишину и разогнаться; переходят на утрированный эстрадный шепот и на типичную для Ленкома репризную подачу отдельных реплик.
Чеховский текст всячески этому сопротивляется, шутки не выходят, пьеса мстит отсутствием настроения, атмосферного облака; голый, панцирной кроватью, текст на голой практически сцене.
Главное здесь - мощная, масштабная декорация (художник-постановщик Алексей Кондратьев идёт по пути сценических трансформеров Олега Шейнциса): под колосниками, сколько хватает зрения, виднеются ряды металлических рам, образующих параллельные ряды то ли застеклённых веранд, то ли железнодорожных каких-то конструкций, по которым ездит одна длинная, от авансцены до заднего задника, стена из стеклянных дверей и узорчатых окон.
Ну, да, веранда, дом, механизированная, постоянно перемещающаяся стена от пола до потолка, которая в финале с бешенным шумом падает и разбивается.
Стена эта передвигается то туда то обратно, выгораживая пространство для мизансцен, но пустоты, зияющей, зевающей и ничем не наполненной, здесь больше чем человеков и их слов.
Захаров, разумеется, умный и точный архитектор-рассчётчик, понимает уязвимость нынешнего состояния труппы, потерявшей всех своих премьеров, вот и обкладывает спектакль со всех сторон придумками да примочками.
Впрочем, все эти шумные и яркие аттракционы - неотторжимая часть ленкомовско-захаровского стиля, который грубыми мазками фиксирует очевиднейшую злобу дня.
Этот "Вишневый сад", с романом Лопахина и Раневской, отказывающейся от Ермолая Алексеевича ради своей приёмной дочери, оказывается простым и ясным, хотя, при этом, лишённым "фирменной" чеховской прозрачности.
В этой простоте многочисленные чеховские символы говорят об одном и том же - и сам вишнёвый сад, лучше которого нет ничего в нашей губернии и уникальный еврейский оркестр, многоуважаемый шкаф, сто лет служивший идеалам добра, а так же сам этот медленно оседающий милый-милый, родной дом, который Раневская помнит с самого раннего детства, как и дряхлый, непонятно какими силами всё ещё живущий Фирс - всё это Ленком захаровского розлива, реквием по уходящему театру, доедающему последние крохи популярности.
Фраза из программки о том, что спектакль посвящён памяти Олега Янковского, репетировавшего роль Фирса в очередь с Броневым, оборачивается главным мессиджем, лишённым, впрочем, обаятельности и обстоятельности.
Суховатая констатация, звучащая как диагноз.
В Ленком следует ходить из этнографического интереса. Искусство здесь специфическое, на любителя. Куда интереснее, ну, скажем, публика, деловито осваивающая здание бывшего купеческого клуба. Деловой такой дух, торгашеский.
Толкотня перед началом, многоукладная рассадка на крайне тесных, как в самолёте, когда коленки подпирают, следующий ряд, креслах; привычный аншлаг с занятостью всех приставных стульев, к которому привыкли как к естеству, как к данности.
Отдельный спектакль на поклонах, когда Л. Броневой, игравший Фирса ещё более убедительно играет непреклонный осколок старого искусства, связь с традицией и прочую бла-бла-бла.
Галерея актёрских фотографий в фойе, которую активно (больше такого не видел нигде) фотографируют зрители; отдельно, лицом к парадной лестнице, поэтому они первые кого видишь, повешены покойники. На портрете Абдулова лежит гвоздика.
С одной стороны, весьма уважительная дань ушедшим, с другой - ещё один важный пиар-ход для театральной компании, знатной своей звездной, узнаваемой в лицо труппой.
Ленком одним из первых сделал своим девизом полуслучайную товстоноговскую фразу "вокруг театра тоже должен быть театр", оценив значение пиара, ритуальных телодвижений, внимание властей и, ну, например, театральной фотографии - фотоальбомы с кадрами из спектаклей и с деталями отличного сохранённого и отреставрированного ар-нувошного архитектурного убранства (каждая сотка хозяйства должна давать доход), все эти бессмысленные глянцевые буклеты навсегда впечатываются в память чем-то магически притягательным.
Вокруг театра должен быть театр, а что тогда должно быть в самом театре?
Искусство Марка Захарова если не грубое, то огрублённое; лишние стволы и сучья обрубаются для того, чтобы донести главное.
Концепция зрелища бьёт в лоб и дожевывается публике до самой последней степени диетической кашицы, а чтобы всё происходящее не выглядело примитивным, "простые движения" расцвечиваются в бродвейский шум-блеск-тра-та-та.
Так и тишайший "Вишнёвый сад" заставляют время от времени громыхать как пустое ведро.
Практически все выходы Шарлотты Ивановны, сопровождаемые выстрелами с пистолями, рвут тишину и заставляют вздрагивать. Если первый акт должен закончиться на подъёме, дабы весь антракт зритель дожевывал бы смикшированное послевкусие, то Захаров выпускает еврейский оркестр, уже даже не играющий, но громыхающий на пределе слуховых возможностей.
Кажется, это именно с Ленкома (по крайней мере, в моей зрительской истории) пошла дурацкая манера буквально выколачивать из зрителя холостой катарсис, выкручивая руки децибелам до самой крайней точки.
Шумы, разонирующие с телами, выбивают физиологическую дрожь, которую, обознавшись, можно принять за катарсис. Но цена его невысока.
Тем не менее, самое поразительное, что прямое, огрублённое, следовательно, публицистическое высказывание работает для этой разношёрстной публики "с пониманием", ведь Ленком - это же, типа, не просто так, даже если учесть, что лучший Ленком сегодня - это табаковский МХТ.
Работает и действует, потому что слушают, не шелохнувшись - и, видно по этой тишине, понимают. Поразительно, конечно.
Потому что мне не понравилась ни одна актёрская игра. Для дочери Захарова роль Раневской - неоправданный подарок, она явно не тянет. Остальные, под стать, играют в полсилы, дабы соответствовать букету.
Лопахин Антона Шагина, похожий на метросексуала, говорит с искусственными, совершенно неживыми интонациями актера больших и малых театров.
Збруевский Гаев расслаблен и пришиблен точно так же, как и полуживой Фирс Броневого, что не мешает им наводить ненужную суету.
Суета суетой, но зеркало сцены, кажущееся огромным, этими усилиями не отапливается. Усилия эти выглядят жалкими какими-то, однобокими, словно того же Збруева гнобит то, что он теперь в этом театре номер раз; по статусу, но не по судьбе: харизма не та.
Не Янковский. Не Абдулов. Даже не Караченцов. Второй слив.
Молодёжь особой внятностью тоже не обладает. Даже Олесю Железняк (Варя) не разглядеть. Оглоблей торчит лишь двухметровый, лысый и дико неловкий Петя Трофимов (Дмитрий Гизбрехт), которому выдан полный набор тиков, ужимок, гримас и подмигиваний. Жуткое зрелище.
Очень много и беспричинно кричат - только бы разогнать тишину и разогнаться; переходят на утрированный эстрадный шепот и на типичную для Ленкома репризную подачу отдельных реплик.
Чеховский текст всячески этому сопротивляется, шутки не выходят, пьеса мстит отсутствием настроения, атмосферного облака; голый, панцирной кроватью, текст на голой практически сцене.
Главное здесь - мощная, масштабная декорация (художник-постановщик Алексей Кондратьев идёт по пути сценических трансформеров Олега Шейнциса): под колосниками, сколько хватает зрения, виднеются ряды металлических рам, образующих параллельные ряды то ли застеклённых веранд, то ли железнодорожных каких-то конструкций, по которым ездит одна длинная, от авансцены до заднего задника, стена из стеклянных дверей и узорчатых окон.
Ну, да, веранда, дом, механизированная, постоянно перемещающаяся стена от пола до потолка, которая в финале с бешенным шумом падает и разбивается.
Стена эта передвигается то туда то обратно, выгораживая пространство для мизансцен, но пустоты, зияющей, зевающей и ничем не наполненной, здесь больше чем человеков и их слов.
Захаров, разумеется, умный и точный архитектор-рассчётчик, понимает уязвимость нынешнего состояния труппы, потерявшей всех своих премьеров, вот и обкладывает спектакль со всех сторон придумками да примочками.
Впрочем, все эти шумные и яркие аттракционы - неотторжимая часть ленкомовско-захаровского стиля, который грубыми мазками фиксирует очевиднейшую злобу дня.
Этот "Вишневый сад", с романом Лопахина и Раневской, отказывающейся от Ермолая Алексеевича ради своей приёмной дочери, оказывается простым и ясным, хотя, при этом, лишённым "фирменной" чеховской прозрачности.
В этой простоте многочисленные чеховские символы говорят об одном и том же - и сам вишнёвый сад, лучше которого нет ничего в нашей губернии и уникальный еврейский оркестр, многоуважаемый шкаф, сто лет служивший идеалам добра, а так же сам этот медленно оседающий милый-милый, родной дом, который Раневская помнит с самого раннего детства, как и дряхлый, непонятно какими силами всё ещё живущий Фирс - всё это Ленком захаровского розлива, реквием по уходящему театру, доедающему последние крохи популярности.
Фраза из программки о том, что спектакль посвящён памяти Олега Янковского, репетировавшего роль Фирса в очередь с Броневым, оборачивается главным мессиджем, лишённым, впрочем, обаятельности и обстоятельности.
Суховатая констатация, звучащая как диагноз.
