|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-06-06 06:20:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Дневник читателя. Олег Зайончковский "Счастье возможно"
На самом деле, это не роман, а сборник рассказов,объединённых единым персонажем и, более-менее, общим сюжетом - совсем как "Сквозная линия" Людмилы Улицкой.
Не лишённый метарефлексии и вскрытия приёма, сюжет развивается пунктирно, тянется вагончиками от одной остановки к другой, тогда как самое важное случается между станциями – в те моменты, когда пассажир зажат темной в тоннеле.
В этом описании промежуточных состояний, крайне сложных для фиксации (поскольку они же, вроде как, не имеют никакого информационного повода и существуют данностью) заключено главное достоинство стиля Зайончковского. «Счастье возможно» хотя бы потому, что существование автора и его персонажа переполнено «веществом жизни», состоящем из мелких, мельче мелкого, мелочей для отлова которых нужен намётанный глаз и снайперски настроенное стило.
Крайне важно: вся эта не слишком приятная и вкусно пахнущая «проза жизни» описывается Зайончковским с дзенской какой-то отстранённостью.
Нужно затаиться и ничего не ждать, уметь ждать и уметь довольствоваться малым – тем что есть; тем, что даётся без особого напряжения.
Не рваться вперёд, вслед за столичными соблазнами и примерами «истории успеха», но жить своей собственной жизнью.
Смысл её – в проживании, в наполненности пустяками. Зайончковский описывает чужие подъезды и курение на балконе, собачьи какашки на площадке и самые простые обыденные действия (приготовить ужин, помыть пол, сходить за продуктами) слегка выспренним, едва ли не высоким штилем.
Такая велеречивость подходит более прозе времён классицизма или же какого-нибудь романтического двоемирия, из-за чего любые бытовые неудобства выглядят возвышенными и, одновременно, милыми. Одухотворёнными. Исполненными значимости и значения.
В этом, собственно, и заключается главное открытие и главный стилистический приём Олега Зайончковского, известный нам ещё по предыдущим сборникам («Сергеев и городок», «Петрович») – говорить о низком, даже презренном, так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.
На самом деле, это не роман, а сборник рассказов,объединённых единым персонажем и, более-менее, общим сюжетом - совсем как "Сквозная линия" Людмилы Улицкой.
Не лишённый метарефлексии и вскрытия приёма, сюжет развивается пунктирно, тянется вагончиками от одной остановки к другой, тогда как самое важное случается между станциями – в те моменты, когда пассажир зажат темной в тоннеле.
В этом описании промежуточных состояний, крайне сложных для фиксации (поскольку они же, вроде как, не имеют никакого информационного повода и существуют данностью) заключено главное достоинство стиля Зайончковского. «Счастье возможно» хотя бы потому, что существование автора и его персонажа переполнено «веществом жизни», состоящем из мелких, мельче мелкого, мелочей для отлова которых нужен намётанный глаз и снайперски настроенное стило.
Крайне важно: вся эта не слишком приятная и вкусно пахнущая «проза жизни» описывается Зайончковским с дзенской какой-то отстранённостью.
Нужно затаиться и ничего не ждать, уметь ждать и уметь довольствоваться малым – тем что есть; тем, что даётся без особого напряжения.
Не рваться вперёд, вслед за столичными соблазнами и примерами «истории успеха», но жить своей собственной жизнью.
Смысл её – в проживании, в наполненности пустяками. Зайончковский описывает чужие подъезды и курение на балконе, собачьи какашки на площадке и самые простые обыденные действия (приготовить ужин, помыть пол, сходить за продуктами) слегка выспренним, едва ли не высоким штилем.
Такая велеречивость подходит более прозе времён классицизма или же какого-нибудь романтического двоемирия, из-за чего любые бытовые неудобства выглядят возвышенными и, одновременно, милыми. Одухотворёнными. Исполненными значимости и значения.
В этом, собственно, и заключается главное открытие и главный стилистический приём Олега Зайончковского, известный нам ещё по предыдущим сборникам («Сергеев и городок», «Петрович») – говорить о низком, даже презренном, так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.
