paslen: Живая Пермь. Лебединое озеро

Живая Пермь. Лебединое озеро

Любой новый город становится немного "своим" только к самому отъезду. Вот ты приезжаешь, начиная внутренним навигатором настраивать пересечение внутреннего пространства с внешним.

Пермь стекает к воде, с другой стороны, она вытянута вдоль реки, возможны и параллельные передвижения (вот как у меня в эти дни), возможны и перпендикуляры (как в прошлые мои приезды). Просто чем больше ходишь, тем сильнее нарушаешь линейность геометрии и географии; обустроившись, начинаешь экономить силы, сворачивая раньше, нежели раньше; подрезая углы.
Ведь пафос - в умении экономить усилия, в обустраивании своих маршрутов, которые, в конечном счёте, сплетаются в кокон, способный укрыть тебя, защитить от чужака.
Это важно, ведь приезжаешь ты настороженный, закрытый, так как любое обстоятельство способно вывести тебя из шаткого равновесия.
Но когда привыкаешь находиться тут немного открываешься; тем более нельзя же всё время находится в напряжении. Никто не выдержит.
Центр Перми застыл в полистилистическом разнобое, ни одна линия не выдержана - купеческие насупленные особняки чередуются с вкраплениями модерна и конструктивизма, фасадами, искорёженными вывесками, зелёными провалами, вставленными искусственными зубьями новостроек, нарушающих милую, мирную двух-трёх-этажность, соразмерную человекам.

Эти пространства зияют гнилью заваленных бараков с пустыми глазницами, разомкнутых в густую летнюю зелень, с видами направо и налево, когда возникают новые дивные дивы - виды углубившихся в сон улиц, маленьких переулочков, тяжеловесных троллейбусов.
Ну и конторы, конторы, ну и магазины. Хотя люди важнее: несколько встреч и вот ты чувствуешь себя внутри Санта-Барбары - в том смысле, что начинаешь проникаться местными обстоятельствами; в том смысле, что у тебя возникают знакомцы, каждый из которых вытягивает тебя на территорию собственных маршрутов.
Тем более, что жара, тем более, что зной и если ветра нет, то идти никуда не хочется. Но ты идёшь, ноги так же важны, как и глаза; на третий день этот город размят, точно балетная партия; когда твоя собственная партия гудит в ногах.
Кстати, о балете.

Поскольку, балет - известный пермский специалитет, пошли вчера с Ириной на "Лебединое озеро", а на что же ещё?
Странное, конечно, ощущение от архаичной структуры с вставными танцами и дивертисментами, когда на одну нарративную сцену идёт целый выводок номеров - совсем как в виктюковских "Служанках".
Лучше не будем про оркестр, скажем про зрителей и про танцоров. Зал переполнен так, что кондиционеры не справляются. После второго антракта места остаются занятыми, такими же внимательными и щедрыми на аплодисменты. Сразу видно, что балет - известный пермский специалитет, за десятилетия кружения воспитал свою публику, став для неё сущностной необходимостью.
В "Анализируй это" де Ниро предупреждает психоаналитика, что, мол, если ты сделаешь меня педиком, то, мол, за это получишь, поквитаемся. В Перми балет - не сфера отдельной социальной категории: несмотря на специфичность языка искусства, несмотря на актуальность в сознании горожан архаических пластов сознания (о которых говорил вчера Володя Абашев в кафе "Шоколад"), а, может быть, и благодаря ему, балет оказывается формой духовной жизни. Привычной и, оттого, безопасной. Пример того, как любое многолетнее усилие оборачивается инфраструктурой, как внешней, так и внутренней.

Ведь если дистанцироваться, что такое "Лебединое озеро"? Странная, на сказочных архетипах, построенная вычурная (ни слова в простоте) история любви. Мечты как любви. Любви как мечты. Естественная для романтиков раздвоенность и бегство от реальности, оборачиваются конфликтом между долгом и сутью человека, идущего по тропе собственной синдроматики.
Царство симметрии (чуть позже вдохновившее Баланчина на неоклассические вариации), поддержанное общей подтянутостью кордебалета, превращает "Лебединое озеро" в историю множеств, противостоящих единичным (персональным) усилиям.
Раз уж здесь так важны синхронность и соединённость многих тел в одно единое и протяжное, протяжённое - как берег Камы; вот все и тянутся соединиться в единой строй, в такой ряд, который не оттеняет, но противопоставляется усилиям солистов.

Поскольку персмкий балет собаку на классике съел, то и "Лебединое" здесь особенное - поставленное Натальей Макаровой с вкраплениями хореографии Фредерика Аштона и сумрачными декорациями Питера Фармера: четыре перемены декорации, одна темнее другой, подобно полотнам Ротко, погружают зрителей в логику бессознательных процессов, наложенных и спровоцированных соединением гениальной музыки Чайковского и танцев Петипа и Иванова.
Вот уж кто точно и чётко слышит и слушает музыку, находя идеальные пластические эквиваленты музыкальным ритмам и чреде мизансцен.
Отшлифованное десятилетиями ежедневного служения, это ритуальное действо уже давным-давно потеряло свой истинный смысл - совсем как католическая месса или же православные песнопения. Осталась полая форма - крайне хрупкая, изящная, эзотерическая, которую невозможно прочитать, на неё можно лишь откликнуться своим внутренним состоянием.
Десятилетия показов расставили единственно возможные акценты - тот странный случай, когда рутина оказывается, нет, не спасительной, но единственно возможной формой служения; каноном, внутри которого каждый обретает свою единственную свободу. Ну, или не обретает.

Пермяки танцевали достаточно экономно, если не сказать тяжеловесно. Общая выучка делает кордебалет, подтянутый и собранный, важнейшим участником сюжетных коллизий. То есть, здесь хорошо то, что даётся школой и на века вбивается в тела на бессознательном уровне. Куда похуже индивидуальные усилия, зависящие от работы (творчества) конкретных людей (солистов).
Важно зафиксировать, что игра в императорское, придворное зрелище, достигает в кульминационных моментах игрушечной дрожи и изморози кожной изнанки, ради чего, собственно и следует выдерживать этот почти трёхчасовой марафон.
Изморозь эта возникает независимо от конкретного исполнения балета в конкретном театре на конкретном показе - сначала Чайковский, затем Петипа с Ивановым задали такую мощную матрицу, что она проглядывает сквозь любые исправления или же искажения и продолжает волновать.

Но зрители, мне интереснее про них, приникших к архаике зрелища, таким чудесным образом наложившимся на общую пермскую эпистолу. До спектакля мы говорили с худруком оперного Георгием Исаакяном (в этот день получившим предложение возглавить театр Натальи Сац)и он рассказывал о грядущей постановке бетховенского "Фиделио", которого будут показывать в музее Гулага, основанном в лагере. До этого пермский оперный показывал премьеру оперы Александра Чайковского "Один день Ивана Денисовича", который тоже (была такая идея) первоначально хотели играть на территории Пермьлага, но одумались, дабы не множить фальшь: оперный лагерь на фоне натурального не мог выглядеть органично. А вот мощное и изысканное "Фиделио", по принципу контраста, лагерю не помеха. Точнее, лагерь не помеха "Фиделио", будто бы прилетающего сюда с другой планеты.
Это я к тому, что пермское "Лебединое озеро" идеально накладывается на пермскую ментальную матрицу с бурлением её глубинной хтони, отчего языческий сюжет с птицами и Злым Гением осознаётся как естественный и почти родной.