Дневник читателя. Монтень "Опыты"
Важно ведь ещё чтобы нужная книжка в правильное время тебе подвернулась; влияние будет особенно сильным при сочетании объективных и субъективных факторов, когда, скажем, молодой человек развивается, его мозгам нужен корм, а тут подворачивается произведение, отвечающее на самые важные твои вопросы.
Даже самым хорошо устроенным извилинам необходим качественный бензин, жаль, что молодёжь не знает откуда следует выковыривать изюм, ищет витамины в сюжетной и жанровой прозе, не обращая внимания на древние тексты, типа "Нравственных писем" Сенеки или "Застольных бесед" Плутарха.
Если Платон или Аристотель могут показаться сложными даже нынешнему выпускнику гуманитарного вуза, то античные нон-фикшн или эпистолярная ворожба приятны, легки, а, главное, мудры необычайно. Лучше, вроде бы, ещё не придумали, не написали.


Пубертат мирволит возгонке байронизма; каждому старшекласснику хочется побыть немного Печориным. Вот и я, рассорившись со своей девушкой, бежал в деревню, затворился в снегах, превратив звенящее от мороза одиночество (уральские континентальные зимы крепки солдатскими объятиями), от которого не скроешься, в уединение, прихватив с собой в избу двухтомник "Опытов" Монтеня и пару виниловых дисков.
Кажется, именно тогда впервые мне удалось выпасть из социума, встав на свой собственный путь развития: ведь раньше я был как все, а после этих десяти дней вдруг понял: сознание определяет бытие, а не, как это нам говорили в советской школе, наоборот.
Ты корректируешь свою жизнь некоторым количеством интеллектуальных усилий, переплавляемых в интеллектуальные впечатления, которые, оказывается, могут определять твоё нынешнее существование.
Банальное, разумеется, умозаключение, но чем прощу мысль тем сложнее до неё дойти. Сделаем ссылку впечатлительному школьнику, ладно?
Сколько мне тогда было? Я не помню, седьмой ли это класс мчал на всех порах к самой длинной, третьей, четверти, или же девятый? Зимние каникулы позволяют стать тебе Робинзоном на опушке школьного года, отдышаться и осмотреться. Чем я в деревне и занялся.
Топил печку, бесконечное число раз слушал вокальный цикл Градского на стихи Элюара и запретные тогда радиоголоса ("Голос Америки", "Радио Свобода", "Немецкую волну", ББС, парижское "РФИ"), писал верлибры, посвящая из "М.Т." а, главное, читал Монтеня.
Вставал поздно, из-за чего и без того короткие зимние, уральские дни превращались в бесконечные ночи, надевал валенки, шёл чистить снег. В памяти остались тишина и темнота одноэтажного царства, занесённого едва ли не до крыш ("пришиты пуповинами дымов дома под небом обретают кров...") и ощущение того, что пространство расширяется за счёт того, что ты всё время думаешь, работаешь, начинаешь знать. Затем курил "Беломор" (значит, всё-таки девятый класс, а не седьмой) и открывал "Опыты".

Они же устроены очень просто и наглядно: подобно своим греческим или римским предшественникам, начинающим ab ovo, Монтень берёт ту или иную простую жизненную ситуацию и размышляет о ней, перемежая "случаями из жизни" и латинскими стихами. Про страхи и про дружбу, про хорошее отношение к животным и про самоубийство. Про почитание старших и про умение управлять эмоциями. И, между прочим, деньгами. О том, что самые сильные эмоции всегда безмолвны. О том, как читать книги. О том, как относиться к домашним, и так по всему списку - достаточно открыть оглавление.
С подобным подходом я потом встречался неоднократно. Лучше всего он реализован в "Застольных беседах" Плутарха и "Записках у изголовья" Сен-Сенагон. Но Плутарх берёт какие-то темы завиральные, а Сен-Сенагон в своих списках того, что умиляет, приводит в бешенство или же заставляет замереть блистательно коротка. Монтень же движется вслед за своей мыслью, выказывая все звенья мыслительной цепочки, выстраивая мыслительное пространство, в котором легко дышится.

Латинские стихи я пропускал, так как все комментарии в «Литпамятниках» сосредоточены во втором томе, а вот точные наблюдения, коих мэр Бордо рассеивал по тексту блёсками, выписывал в двенадцати страничную тетрадку с портретом Маяковского на обложке. А затем с портретом Пушкина. Затем с портретом Твардовского. Исписал зачем-то кучу линованной бумаги, так хотелось присвоить чужую мудрость. Они, конспекты эти, до сих пор лежат где-то на чердаке Чердачинского архива.

Монтень не предлагал заранее заготовленных рецептов, он всего-то мыслил вслух на достаточно очевидные темы. Показывал пример гуманистического подхода, а что ещё юноше, обдумывающему житьё, нужно?
Ведь тогда, если выйти в советский двор, когда я читал «Опыты» любые подходы к морали и стилю жизни были классовыми и основывались на общественной надобе.
Опыт Монтеня был отфильтрован временем и шёл поверх барьеров конкретной исторической эпохи с эпистолой её внутреннего устройства и «злобой дня».
Монтень был важен для меня тогда (да и сейчас, ведь «Опыты» были первым текстом, закаченным мной в букридер) как всечеловек, предлагающий чистый, не замутнённый никакой социальной мишурой, экзистенциальный опыт.
То, что книги Монтеня принято распиливать на сборники афоризмов, продаваемых в философском разделе книжных супермаркетов, не совсем правильно и методологически корректно.
Моралист Монтень – писатель для юношества, точно такой же, как Свифт, Сервантес, Дюма или Гюго, просто он не прячет свои сентенции за внешним сюжетом, но предлагает внутренний, не всякому внятный, оттого, должно быть, его не преподают в средних учебных заведениях, как он того заслуживает – зацепиться сложно: вроде как, на первый взгляд, не за что.
Ведь, помимо прочего, Монтень важен нам ещё и как изобретатель жанра, получившего название по заголовку его трудов.

И ещё один важный урок извлёк я тогда, морозными каникулами: Бродский прав и всерьез говорить можно лишь об истории костюма. Меняются декорации, но суть человеческой природы остаётся неизменной. Оттого гораздо важнее заглядывать в то, что было.
Хотя бы для того, чтобы быть готовым к совершению собственных ошибок и правильной их оценке.