Про критику

Постоянно возвращаюсь к мысли Топорова о том, что критика делает стремление к власти. Если есть в тебе эта воля, то, де, тебя можно записать в критики, даже если ты критических текстов не пишешь. Но тут, вероятно, сказывается разное отношение к "власти", которая может быть внутренней (над собой) и внешней (отвратительной как руки брадобрея) , кому что важнее. Мы как раз с Игорем Манцовым на эту тему диалог записали, в субботу обнародую.
Хотя я про другое хотел, - про то что


Раньше я отличал критика от не-критика, промышляющего критическими высказывания наличием системы, которую человек возводит, подобно архитектору или, если точнее, строителю. Но сейчас, оглядываясь на себя позавчерашнего и на тех, кто работает в окружающем пространстве, понимаю, что наличие системы - следствие, причина же - в созидании новой информации. Если ты живёшь своим умом и пытаешься работать на сухой остаток то и система твоя будет незаёмной, а если ты выдаёшь и продолжаешь установки своей микросреды то ты не будешь критиком.
Пруст обозначал снобом человека, подавленного и, оттого неизбежно транслирующего, установками своей среды. Сноб не способен на творчество, на создание "ремы", сноб плавает внутри "темы", то есть в информации заранее известной, готовой ещё до начала коммуникативного акта.
Снобизм (какой угодно, в том числе и критический) - это антиинтелктуальное по сути, жевание жёванного с выражением лица, стремящимся замаскировать внутреннюю пустоту и боязнь прокола, рано или поздно, подменяющую суть и становящуюся сутью.
Критик же - тот, кто назначает того или иного автора интересным, заслуживающим внимания. Тот, кто способен найти автора, обратить на него внимание (то есть, обосновать) и внедрить в широкий круг чтения. Когда кто-то уже нашел Анатолия Гаврилова и назвал его "гением" критическая работа практически заканчивается, начинается литературная журналистика, то есть, обсасывание чужих мыслей, вышивание по чужой концептуальной канве.
Ну, или не Гаврилова, кого угодно - скажем, в поэзии с этим нагляднее всего, неким халтурщикам и спекулянтам, выдающим себя за критиков, для достижения каких-то своих личных целей, нужно было назначать того же Херсонского (Степанову, Львовского, Дашевского, Фанайлову, далее до бесконечности) Поэтом, они и назначили, после чего десятки не-критиков начинают доказывать, как им теперь кажется очевидное, ни на секунду не задумываясь что, скажем, на сей предмет возможна иная точка зрения.
Всё-таки, критик начинается не с умения разобрать текст (с чем тоже ведь швах), не со строительства системы, которая может оказаться игрушечной, но с самостоятельности мышления, позволяющего называть и назначать. Чем и был интересен когда-то Андрей Немзер, ныне повязанный по рукам и ногам, ставший заложником собственной системы, определившей (опередившей) для него всё остальное.
Так что в этом смысле, Сергей Беляков прав, предпочитая Данилкина Немзеру, а Топоров - не прав, проявляя в адрес Белякова поколенческий шовинизм: Данилкин лучше хотя бы потому, что он более дистанцирован от выгребной ямы под названием "литературная жизнь", демонстративно дистанцирован, хотя и не всегда (кто из нас не без греха), но Данилкину удаётся бабачить именно тогда, когда он находится вне литературного поля, а не внутри него.
В этом смысле, как ни прискорбно, в пародийном Кузьмине с его мантрой про "поэтов первого ряда" от критика куда больше, чем в добросовестном тёзке Баке, чья поэтическая сотня в "Октября" - пример вопиюще некорректного смешивания графоманов со всем остальным, выполняющего роль отбеливания графоманов в как бы всё ещё приличном контексте. Бак не создаёт собственного поля сам (иначе его просто не услышат - кому нужны никому не известные имена, с которыми, например, постоянно носится Кирилл Анкудинов и я вижу как меняется график посещемости его текстов без выноски в анонс каких-нибудь более-менее громких имён и с выноской), но работает в не им самом размятом поле, отчего мало чем отличается, ну, например, от Жени Вежлян.
Так что, скорее всего, воля к власти может входить в набор определений критического дискурса, но не как нечто первоочередное, скорее, как нечто следующее из намерения жить не по лжи.