Дождь памяти Литвинского Альберта Марьяновича

Я думал, дождь уже прошел, но он все ещё идёт на все четыре стороны: в каждом окне свой пейзаж, своё время суток дождя - от низких тяжёлых облаков в западных окнах до полнейшей солнечной лёгкости - в восточных. На севере громыхает, на юге ездят маршрутки и никто ни о чём таком не думает, не помышляет.
Обычно под дождь звуковая картина меняется, сглаживаясь и притупляясь, а одеяло нынешнего оказалось по-летнему лёгким, не одеяло даже, накидка, покрывало, Уфимский тракт как продолжал шуметь и жалить, так и продолжает, несмотря на косую, как в тетрадках по чистописанию, линейку.
Хлопанье дверей, евроокон и калиток; паровозные гудки. Шелест деревьев, ветер, запинающийся, пьяный. Шлёпанье капель о крыши, о чернозём, траву, подоконник, каменную кладку двора. Цыгане на своих глупых машинах кошку потеряли с громким рэпом во все окна. Звук такой, неопределяемый, точно мимо дома кто-то везёт коляску с негибким пластиковым нутром.


Очень по-сегоднешнему: даже дождь не поддерживает хотя бы иллюзию единства; на небесах - анархия и постмодернизм; лебедь - рак - и щука; Алика похоронили, вот он и излился, ожидаемый да непрошенный, как последняя, задержанная в члене капля.

Похороны образуют странную цепочку, попадая внутрь которой, подключаешься ко всем прошлым похоронам на которых был. Вспоминаешь как было тогда и там - так же, как и сейчас, одно и то же, исполненное неловкости перед классом живых за класс ушедших.
Почему-то, пряча глаза, следует объяснять всем и каждому, что ты переживаешь не так сильно, понимаешь, ну, не так, "я его не любил", "он того не заслуживает" и т.д, точно тебе действительно неловко за то, что жил грешно, а помирал смешно. А неловко так, что зубы скрипят. За дно своё второе без покрышки.

Так ещё бывает на свадьбах, разумеется, и экзаменах - состоящих из сплошного дежа вю, присоединение, к казалось, окончательно позабытым ощущениям, покалывающим, ну, например, кончики пальцев. Как если то, что было всплывает так очевидно (вплоть до самой последней полу-мысли, взгляда, ракурса), как если было вчера. Те же. То же. И внутри, и снаружи, странно как бусы на металлическом шнуре. Круглые такие, деревянные, красные, скорее всего, потому что ровно и в один цвет.

И ещё. Вот что значит действительно пограничная ситуация: внутри тебя начинает ворочаться другой, совершенно незнакомый человек. Обычно так бывает когда тебя экспромтом записывают в телевизоре, мысль не поспевает за вяткой-автоматом, сыплющим из тебя даже и заготовленные слова, и ты с ужасом слушаешь себя со стороны, понимая, что никогда раньше ты не говорил и не думал ничего подобного.
Ты говоришь что-то, не успевая до конца додумать что же именно ты говоришь и, одновременно, начинаешь оправдываться перед самим собой за то, что ты говоришь параллельно тому, что ты думаешь. Из-за чего окончательно путаешься и краснеешь.

На кладбище, значит, ветер свищет точно так же. Такое место узнавания себя. Себя и других, проявляющих себя в полноте собственных синдроматик. Когда почти все маски сорваны (ветер свищет). Как в телевизоре. На миру и смерть как бусы. Ну и т.д.