|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-08-12 21:54:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
День открытых дверей
Сегодня стало ещё жарче; окна не открываем. Спрашиваю маму отчего она не рвёт перезревшие черри, мама удивляется, мол, зачем, "я же их для красоты посадила..." Эстетка, теперь понятно я в кого.
Руккола разрослась и дала семена. Длинные стебли с листьями, точно мочками, приросшими к уху, горчат так же основательно как редисочная ботва. Но здесь её хочется не так сильно, как в Москве здесь своей сочности и остроты хватает.
Здесь всей этой августовской соприродности, жадности к жизни ещё много и она не успела увясть или же опустошиться, несмотря на сарьяновскую жару.
Самое главное - вовремя поливать, как только температура спадёт, вогнав округу в приятное, post coitus, оцепенение. И сразу начинают сами собой заводится дела, множиться складчатые подробности отношений (чистый Чехов), пустыня дня, похожая на выжженный плафон барочного свода, начитает затягиваться новой жизнью, как ожог тонкой, трепетной плёночкой.
Почему я никак не могу отделаться от ощущения игры, притворности, ненастоящести происходящего? Собственно выращенные матушкой помидоры (на смену скороспелкам начали подтягиваться мясистые, уже в утробе внутренне разварившиеся бычьи сердца) оказываются слишком вкусными для того, чтобы оказаться настоящими и напоминают полины игрушки из комнаты Барби, дублирующие все основные предметы обихода - от мебели до столовых приборов.
Странный парадокс: московские парниковые из подкрашенной ваты кажутся более натуральными в своей недостаточности и недоспелости, которую так любят выказывать в ресторанах.
Руккола, отбившись от рук, выглядит сорняк сорняком - подросток в трудной ситуации в трениках с пузырями на коленках. Становлюсь Пришвиным.
Что говорить, когда нечего говорить, и что писать, если ничего не происходит, кроме жары? Писать о жаре, поселившейся в природе? Ну, да, я воспринимаю её как болезнь окружающей среды, как воспаление её брюшной полости, тиф.
Вот она мечется в бреду, болезная, волосы слиплись, на медном лбу, горящем фантазмами, пот и те места, которые ты так любил, трогал, ласкал, языком ли, всеми органами чувств одновременно, теперь воспалены и под запретом.
Погарь так же беззащитна и колюча как бритый лобок, одна только беда - болеет-то она, а плохо тем, кто вокруг бегает с примочками, раздрызгивая становящийся особенно заметным на фоне смоговой гари пот, дожидается вечера, не спит до утра. Трудится. Морщит лоб, экономя усилия на перелистывании. Стучит серебренным карандашиком по матовому экранчику.
Засыпая, оказывается в Париже на Риволи; в лавочке белых фарфоровых отливок.
Перечитываю заполошно, перед засыпанием, настуканное: "Одно дело просто лежать и думать, и другое - думать поверх чтения, прикрепляя воздушный шарик своего внимания к строчкам..."
Что я хотел этим сказать?
Должно быть, то же самое, что и Кортасар в "двойной" главе из "Игры в классики"? Или то, что пустыня мечты может быть обставлена чужой мебелью, точно съёмная комната - если ты не тупо таращишься в пустоту, внутри которой свиваются и развиваются всяческие видения, а думаешь, что всё ещё читаешь, пока не тормозишь себя на халтуре: о чём говорится в последних полутора абзацах барочных писем ты, как зазевавшийся второгодник, не перескажешь и под дулом пистолета.
Собаки почти не брешут, отсыпаются. Вот и я уже спал почти, отложив в сторону два "парижских" текста - мемуары Сен-Симона, которые он начинает поступлением в полк королевских мушкетёров и рассказами о том, как кардинал Ришелье по ночам повадился тайком ходить к его батюшке совета испрашивать, а так же поэму Андрея Иванова аka![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo-lj.gif)
hanumbad@lj "Ночь в Сен-Лу", присланную мне по почте - один из самых сильных, психотропных и психоделических текстов последнего времени; кто бы мог подумать, что стихотворение в прозе, затянутое на полторы сотни страниц и написанное в строчку, может так вставить...
Сегодня стало ещё жарче; окна не открываем. Спрашиваю маму отчего она не рвёт перезревшие черри, мама удивляется, мол, зачем, "я же их для красоты посадила..." Эстетка, теперь понятно я в кого.
Руккола разрослась и дала семена. Длинные стебли с листьями, точно мочками, приросшими к уху, горчат так же основательно как редисочная ботва. Но здесь её хочется не так сильно, как в Москве здесь своей сочности и остроты хватает.
Здесь всей этой августовской соприродности, жадности к жизни ещё много и она не успела увясть или же опустошиться, несмотря на сарьяновскую жару.
Самое главное - вовремя поливать, как только температура спадёт, вогнав округу в приятное, post coitus, оцепенение. И сразу начинают сами собой заводится дела, множиться складчатые подробности отношений (чистый Чехов), пустыня дня, похожая на выжженный плафон барочного свода, начитает затягиваться новой жизнью, как ожог тонкой, трепетной плёночкой.
Почему я никак не могу отделаться от ощущения игры, притворности, ненастоящести происходящего? Собственно выращенные матушкой помидоры (на смену скороспелкам начали подтягиваться мясистые, уже в утробе внутренне разварившиеся бычьи сердца) оказываются слишком вкусными для того, чтобы оказаться настоящими и напоминают полины игрушки из комнаты Барби, дублирующие все основные предметы обихода - от мебели до столовых приборов.
Странный парадокс: московские парниковые из подкрашенной ваты кажутся более натуральными в своей недостаточности и недоспелости, которую так любят выказывать в ресторанах.
Руккола, отбившись от рук, выглядит сорняк сорняком - подросток в трудной ситуации в трениках с пузырями на коленках. Становлюсь Пришвиным.
Что говорить, когда нечего говорить, и что писать, если ничего не происходит, кроме жары? Писать о жаре, поселившейся в природе? Ну, да, я воспринимаю её как болезнь окружающей среды, как воспаление её брюшной полости, тиф.
Вот она мечется в бреду, болезная, волосы слиплись, на медном лбу, горящем фантазмами, пот и те места, которые ты так любил, трогал, ласкал, языком ли, всеми органами чувств одновременно, теперь воспалены и под запретом.
Погарь так же беззащитна и колюча как бритый лобок, одна только беда - болеет-то она, а плохо тем, кто вокруг бегает с примочками, раздрызгивая становящийся особенно заметным на фоне смоговой гари пот, дожидается вечера, не спит до утра. Трудится. Морщит лоб, экономя усилия на перелистывании. Стучит серебренным карандашиком по матовому экранчику.
Засыпая, оказывается в Париже на Риволи; в лавочке белых фарфоровых отливок.
Перечитываю заполошно, перед засыпанием, настуканное: "Одно дело просто лежать и думать, и другое - думать поверх чтения, прикрепляя воздушный шарик своего внимания к строчкам..."
Что я хотел этим сказать?
Должно быть, то же самое, что и Кортасар в "двойной" главе из "Игры в классики"? Или то, что пустыня мечты может быть обставлена чужой мебелью, точно съёмная комната - если ты не тупо таращишься в пустоту, внутри которой свиваются и развиваются всяческие видения, а думаешь, что всё ещё читаешь, пока не тормозишь себя на халтуре: о чём говорится в последних полутора абзацах барочных писем ты, как зазевавшийся второгодник, не перескажешь и под дулом пистолета.
Собаки почти не брешут, отсыпаются. Вот и я уже спал почти, отложив в сторону два "парижских" текста - мемуары Сен-Симона, которые он начинает поступлением в полк королевских мушкетёров и рассказами о том, как кардинал Ришелье по ночам повадился тайком ходить к его батюшке совета испрашивать, а так же поэму Андрея Иванова аka
hanumbad@lj "Ночь в Сен-Лу", присланную мне по почте - один из самых сильных, психотропных и психоделических текстов последнего времени; кто бы мог подумать, что стихотворение в прозе, затянутое на полторы сотни страниц и написанное в строчку, может так вставить...Добавить комментарий:
