|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-09-22 19:36:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Россини
Россини начинал, когда техника пёрла вперёд и ещё не была запрограммирована на ошибку. Технический процесс не озадачивал, но, большей частью, развлекал, обещая дивные дивы, победу над природой и неограниченные возможности.
Разумеется, понятия техногенной катастрофы ещё не существовало, как и многого другого. Медь обживала большой симфонический оркестр, создавая подкладку порхающим, точно птицы, голосам солистов.
Техника, как крайнее проявление культуры, угнетает и порабощает, отныне человек никогда более не будет свободен. Буржуазная революция, если верить Фуко, породившая последнюю антропологическую модель [последнее прости которой мы теперь наблюдаем и в котором участвуем сами] выказала себя пиком оптимистических умонастроений и гедонизма, идеальным выражением которых являются оперы Россини.
Главные аттракционы этих бесконечно прекрасных опусов – многоголосные ансамбли, главный смысл которых – постоянно нарастать (в скорости) и восходить всё выше и выше к очередной локальной кульминации.
Виртуоз обязан проговаривать скороговорку, сбивающую дыхание и, оттого, выстреливаемую как бы на одном дыхании [так балерина крутит фуэтe], подобно современным исполнителям репа, когда скорость звука опережает скорость передаваемой и пропеваемой мысли.
Именно поэтому (арии требуют особой выучки, высочайшего мастерства, особой техники, скрывающей пот и требующей не просто лёгкости, но изящной лёгкости) классицистические складки неожиданно обнажают жёсткость структуры, выказывая механистическую природу и сочинения и исполнения.
Мерное, рассчитанное тиканье метронома встаёт за всеми этими полуобморочными, полубарочными колоратурами, каскадами сходящихся и расходящихся арпеджио, нарастающим кипением оркестра, у которого в финале обязательно должно сорвать крышу.
Слушая в самолёте сначала второе и третье действие «Золушки», а затем начало «Севильского цирюльника» я думаю о людях, присутствующих на премьерах этих опер, модных новинок, которые России, в угарном темпе, сочинял к началу сезона.
Мне сложно представить суету за кулисами и в оркестре, но я легко идентифицирую себя с человеком, сидящем в последнем ряду амфитеатра или даже на галёрке, который выбегает после закрытия занавеса в тёплый, парной вечер; бежит, подпрыгивая от восторга, домой, насвистывая обрывки коренных партий, пузырится шампанским (вот уж точно, откупори шампанского бутылку), грудь его теснится пробуждёнными переживаниями.
Он снова и снова возвращается к драгоценным мигам, ныне застывшим, подобно драгоценностям, на прекрасной шее прекрасной женщины, сидевшей в ложе; думаю, так и выглядит человеческое счастье.
Точнее сказать, так выглядит мой персональный рай, который не есть территория свободы, но тёплые струи, обвивающие тело, пока звучащая в зале музыка позволяет заглядывать за горизонт.
Сквозь хрустальные россиниевские чертоги слышится мерное гудение двигателей Аэробуса. Тоже, ведь, звучание, тот самый белый шум, чья рябь вызывает бортпроводницу Суггестию.
Долго же я выбирал себе саундтрек для этих двух полётов, разделённых Прагой как антрактом. Россини оказался идеальным сопровождением, разрушившим страх мультипликационным образом – так в телерекламе уничтожаются болезнетворные бактерии; они там лопаются, расползаются и, наконец, исчезают.
Вот ведь, великая сила искусства: мне не страшно. Ария Дона Магнифико с её механическим исподом, едва ли не скрипящим колёсиками (благо механизм смазан маслом) или же бравада Фигаро (почему-то, особенно сложные квалификационные нормы, повышенной складчатости Россини придумывал именно хвастунам) задают такой безупречный, без каких бы то ни было сбоев, ритм, что он способен вытянуть любое вслед за собой любое летающее судно.
Собственно, оно потому так сегодня и воздействует - по контрасту.
Россини начинал, когда техника пёрла вперёд и ещё не была запрограммирована на ошибку. Технический процесс не озадачивал, но, большей частью, развлекал, обещая дивные дивы, победу над природой и неограниченные возможности.
Разумеется, понятия техногенной катастрофы ещё не существовало, как и многого другого. Медь обживала большой симфонический оркестр, создавая подкладку порхающим, точно птицы, голосам солистов.
Техника, как крайнее проявление культуры, угнетает и порабощает, отныне человек никогда более не будет свободен. Буржуазная революция, если верить Фуко, породившая последнюю антропологическую модель [последнее прости которой мы теперь наблюдаем и в котором участвуем сами] выказала себя пиком оптимистических умонастроений и гедонизма, идеальным выражением которых являются оперы Россини.
Главные аттракционы этих бесконечно прекрасных опусов – многоголосные ансамбли, главный смысл которых – постоянно нарастать (в скорости) и восходить всё выше и выше к очередной локальной кульминации.
Виртуоз обязан проговаривать скороговорку, сбивающую дыхание и, оттого, выстреливаемую как бы на одном дыхании [так балерина крутит фуэтe], подобно современным исполнителям репа, когда скорость звука опережает скорость передаваемой и пропеваемой мысли.
Именно поэтому (арии требуют особой выучки, высочайшего мастерства, особой техники, скрывающей пот и требующей не просто лёгкости, но изящной лёгкости) классицистические складки неожиданно обнажают жёсткость структуры, выказывая механистическую природу и сочинения и исполнения.
Мерное, рассчитанное тиканье метронома встаёт за всеми этими полуобморочными, полубарочными колоратурами, каскадами сходящихся и расходящихся арпеджио, нарастающим кипением оркестра, у которого в финале обязательно должно сорвать крышу.
Слушая в самолёте сначала второе и третье действие «Золушки», а затем начало «Севильского цирюльника» я думаю о людях, присутствующих на премьерах этих опер, модных новинок, которые России, в угарном темпе, сочинял к началу сезона.
Мне сложно представить суету за кулисами и в оркестре, но я легко идентифицирую себя с человеком, сидящем в последнем ряду амфитеатра или даже на галёрке, который выбегает после закрытия занавеса в тёплый, парной вечер; бежит, подпрыгивая от восторга, домой, насвистывая обрывки коренных партий, пузырится шампанским (вот уж точно, откупори шампанского бутылку), грудь его теснится пробуждёнными переживаниями.
Он снова и снова возвращается к драгоценным мигам, ныне застывшим, подобно драгоценностям, на прекрасной шее прекрасной женщины, сидевшей в ложе; думаю, так и выглядит человеческое счастье.
Точнее сказать, так выглядит мой персональный рай, который не есть территория свободы, но тёплые струи, обвивающие тело, пока звучащая в зале музыка позволяет заглядывать за горизонт.
Сквозь хрустальные россиниевские чертоги слышится мерное гудение двигателей Аэробуса. Тоже, ведь, звучание, тот самый белый шум, чья рябь вызывает бортпроводницу Суггестию.
Долго же я выбирал себе саундтрек для этих двух полётов, разделённых Прагой как антрактом. Россини оказался идеальным сопровождением, разрушившим страх мультипликационным образом – так в телерекламе уничтожаются болезнетворные бактерии; они там лопаются, расползаются и, наконец, исчезают.
Вот ведь, великая сила искусства: мне не страшно. Ария Дона Магнифико с её механическим исподом, едва ли не скрипящим колёсиками (благо механизм смазан маслом) или же бравада Фигаро (почему-то, особенно сложные квалификационные нормы, повышенной складчатости Россини придумывал именно хвастунам) задают такой безупречный, без каких бы то ни было сбоев, ритм, что он способен вытянуть любое вслед за собой любое летающее судно.
Собственно, оно потому так сегодня и воздействует - по контрасту.
