|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-11-03 05:58:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Музыкой навеяло
Когда долго живёшь рядом, привычка оказывается сильнее любви. Любовь не уходит, но преобразуется в привычку, ещё неизвестно, что мощнее.
Муж Лидии Альбертовны умирал от рака мучительно и долго. Болезнь, подобно любви, успела мутировать в привыкание, в подготовленность.
Бытовуха, приправленная ответственностью и долгом, занимает всё время, не оставляя пространства на собственную жизнь. И когда муж отмучился, Лидия Альбертовна ощутила пустоту, ни с чем не сравнимую.
Даже и не знаешь как объяснить это чувство, чем его победить, чем пустоту заполнить. Очень похоже на любовь, требующую полной мобилизации всех сил организма, хотя и с другим знаком.
Очень похоже на репетицию своей собственной смерти – когда живёшь в полшага, постоянно ощущая сосущую под лопаткой нехватку, мучительные фантомные боли, изводящие сознание до полной потери различения между реальностью и мороком, мраком.
Родные, сначала надеявшиеся, что после смерти мужа боль постепенно притупится, пройдёт, были обескуражены: Лидия Альбертовна ходила в одной и той же одежде состояния, неделимого на составляющие.
Сначала пытались вывести из ступора, придумывали отвлекалочки, но, постепенно, забросили и это. Тем более, что изменений, год прошёл, полтора, два, не происходило: совсем как раньше, когда после работы Лидия Альбертовна галопом мчалась домой готовить каши да бульоны с перетёртыми овощами, она и теперь, срывалась с места, стоило прозвенеть последнему звонку, бежала домой и там скрывалась, пряталась.
Но мужа-то уже не было в живых и что она теперь там делала, затворившись, никто не знал. Исчезала до следующего дня, не брала телефонную трубку, будто бы на время исчезала из числа живых.
Однажды, по весне, Галка позвала её на какой-то симфонический концерт. Просто так, без особой надежды на компанию, просто билет оказался лишний, не пропадать же добру.
Лидия Альбертовна согласилась, чего от неё никто не ждал. Кажется, она и сама удивилась сбою привычного ритма, объясняя себе тем, что рядом с концертным залом есть один магазин, куда давно хотела зайти, да всё некогда было.
В магазин она так и не зашла, зато пришла на концерт, замерла в партере, укутавшись в невидимое отчуждение, точно продолжала спать. Всё как и раньше.
Музыка её не трогала. Она почти не слышала музыку, продолжая напряжённо думать о чём-то своём. Точнее, это так со стороны казалось, что сидит и решает сложную, многоступенчатую задачу (глаз стеклянный, не мигает и не двигается, дышит неслышно, точно маскируется под мебель). Но, на самом деле, ни о чём таком, многосоставном, Лидия Альбертовна и не помышляла – гоняла внутри загустевающего бальзама отсутствия две-три привычных фразы, давным-давно лишившихся смысла, только потому, что так ей было привычно и не больно.
Потом бок затёк, поменяла позу, глаз повело по залу, на автомате перекинуло на сцену, стала рассматривать оркестрантов. Музыки почти не слышала, она ей почти не мешала, эта музыка, пока она не уткнулась в контрабасиста, стоявшего с левого края во втором ряду.
Лидию Альбертовну обожгло отчаянной надеждой – она вдруг увидела своего покойного мужа, точнее, точную его копию. Брата-близнеца. И теперь, уже заинтересованно, рассматривала его до самого конца концерта, плавно перешедшего в овацию.
Контрабасист казался (точнее, был) удивительной копией мужа. И сходство это нельзя было приписать странностям уставшего сознания, таким оно было очевидным. Лидия Альбертовна задумалась.
Мужа ей до сих пор не хватало, внутренний завод (ухаживать и заботиться) продолжал крутиться на холостом ходу, рвался наружу и не находил выхода. Как заведённая, она бегала на работу, потом стремилась обратно, приходила в пустую квартиру и только там словно бы вспоминала, что мужа больше нет.
Но на следующий день всё повторялось. Теперь, на концерте, увидев лысого контрабасиста с аккуратной эспаньолкой, она почувствовала к содранной коже сознания кто-то приложил холод. Стало легче.
На следующий день, она впервые, после долгого периода незрячести, прошлась по городу. И, между прочим, повинуясь импульсу, зашла в парикмахерскую и сделала причёску. Впервые за два, что ли, года.
После стрижки, словно бы сбросив пару другую килограмм, она прошлась до касс концертного зала и внимательно изучила афишу. Симфонический оркестр выступал достаточно регулярно, едва ли не механически, вряд ли отдавая себе отчёт, Лидия Альбертовна купила годовой абонемент на концерты русской классики и с нетерпением начала ожидать следующего выступления. Так у неё появилась хоть какая-то цель.
На следующем концерте она села чуть ближе и с другого бока; так, чтобы никто из слушателей не заслонял ей контрабасиста, в репертуаре которого не было сольных партий, который стоял на задворках оркестра и, едва слышимый, работал на общее звучание.
Пытаясь вычленить его скромный вклад, она впервые задумалась о музыке и стала внимательно перебирать складки умозрительности, стараясь опереться на звуки, поставляемые именно им.
Да, и на этот раз она точно убедилась, что музыкант являет точную копию покойного мужа, она не ошиблась, не обманула саму себя, всё так и есть.
Она смотрела на контрабасиста, не мигая, точно гипнотизировала его или же заколдовывала и тогда печаль, изнутри разъедавшая кожу, отчаливала, пряталась глубоко внутрь и почти не беспокоила. Точно принято обезболивающее. Точно ранка затянулась, заросла.
На третьем концерте, вдоволь насмотревшись на музыканта, она, наконец, услышала и саму музыку, уже не как повод для размышлений, но как явление природы, разливающееся поблизости от её тела.
И тогда она пожалела, что раньше не обращала такого внимания на то, что звучит, из-за чего целых два концерта прошли практически в пустую. Ведь покойный муж её, притулившийся во втором ряду, слева, говорил с ней, посредством этой самой музыки и теперь она легко различала о чём.
Это походило на спиритический сеанс: она видела перед собой сосредоточенно молчащего мужа, блестящий лоб которого наклонялся над громоздким инструментом, смычок раздвигал воздух, Волга впадала в Каспийское море, в котором Лидия Альбертовна купалась. И свежий ветер касался её, как в такие мгновения казалось, наново молодой кожи.
На четвёртый концерт Галка пыталась увязаться за ней, но Лидия Альбертовна намеренно потерялась в метро, а когда они встретились в концертном зале, молча пересела в другой ряд. Ей не хотелось, чтоб кто-либо мешал контактам с духом умершего.
Отныне ничего важнее этого в её жизни не было. Она продолжала регулярно ходить на концерты классического абонемента, точно на службу, но если бы кто-то попытался спросить у неё – что же она слушала на этот раз, вряд ли бы Лидия Альбертовна смогла ответить что-то внятное. Чайковский или Рахманинов, какая разница?
Но задать такой вопрос было некому. Галка, обидевшаяся на сослуживицу, после демонстративного случая на четвёртом концерте, стала намеренно игнорировать бывшую подругу.
Галка даже хотела бросить симфонические концерты, которые любила со студенческой поры (к ним её приохотил один красивый парень, так и не ставший мужем), но потом подумала и решила, что, мол, какого чёрта оставлять поле битвы за мародерами; у Альбертовны – своя свадьба, а у неё – своя.
К тому же, культурная жизнь в областном промышленном центре, не фонтанирует разнообразием, здесь каждая институция на счету, каждое выступление, поэтому, нет, уж, потерпим неприятное соседство.
Тем более, что зал большой, можно легко разойтись, как в море корабли, и даже не встретиться в антракте, если зайти в буфет: Галка точно знала, что в антракте Лидия Альбертовна всегда стоит у окна, глядя на реку, поэтому не столкнуться с ней проще простого.
Все прочие, знавшие обыденное расписание Лидии Альбертовны, или думающие, что знают, продолжали не видеть куда она пропадает и где она отсиживается после работы – в застенках ли молчаливой квартиры, как раньше, или же в холодном доме музыки, где никогда не бывает тепло, как бы сильно не работали батареи внутреннего отопления.
Для них это не имело ровно никакого значения.
Когда долго живёшь рядом, привычка оказывается сильнее любви. Любовь не уходит, но преобразуется в привычку, ещё неизвестно, что мощнее.
Муж Лидии Альбертовны умирал от рака мучительно и долго. Болезнь, подобно любви, успела мутировать в привыкание, в подготовленность.
Бытовуха, приправленная ответственностью и долгом, занимает всё время, не оставляя пространства на собственную жизнь. И когда муж отмучился, Лидия Альбертовна ощутила пустоту, ни с чем не сравнимую.
Даже и не знаешь как объяснить это чувство, чем его победить, чем пустоту заполнить. Очень похоже на любовь, требующую полной мобилизации всех сил организма, хотя и с другим знаком.
Очень похоже на репетицию своей собственной смерти – когда живёшь в полшага, постоянно ощущая сосущую под лопаткой нехватку, мучительные фантомные боли, изводящие сознание до полной потери различения между реальностью и мороком, мраком.
Родные, сначала надеявшиеся, что после смерти мужа боль постепенно притупится, пройдёт, были обескуражены: Лидия Альбертовна ходила в одной и той же одежде состояния, неделимого на составляющие.
Сначала пытались вывести из ступора, придумывали отвлекалочки, но, постепенно, забросили и это. Тем более, что изменений, год прошёл, полтора, два, не происходило: совсем как раньше, когда после работы Лидия Альбертовна галопом мчалась домой готовить каши да бульоны с перетёртыми овощами, она и теперь, срывалась с места, стоило прозвенеть последнему звонку, бежала домой и там скрывалась, пряталась.
Но мужа-то уже не было в живых и что она теперь там делала, затворившись, никто не знал. Исчезала до следующего дня, не брала телефонную трубку, будто бы на время исчезала из числа живых.
Однажды, по весне, Галка позвала её на какой-то симфонический концерт. Просто так, без особой надежды на компанию, просто билет оказался лишний, не пропадать же добру.
Лидия Альбертовна согласилась, чего от неё никто не ждал. Кажется, она и сама удивилась сбою привычного ритма, объясняя себе тем, что рядом с концертным залом есть один магазин, куда давно хотела зайти, да всё некогда было.
В магазин она так и не зашла, зато пришла на концерт, замерла в партере, укутавшись в невидимое отчуждение, точно продолжала спать. Всё как и раньше.
Музыка её не трогала. Она почти не слышала музыку, продолжая напряжённо думать о чём-то своём. Точнее, это так со стороны казалось, что сидит и решает сложную, многоступенчатую задачу (глаз стеклянный, не мигает и не двигается, дышит неслышно, точно маскируется под мебель). Но, на самом деле, ни о чём таком, многосоставном, Лидия Альбертовна и не помышляла – гоняла внутри загустевающего бальзама отсутствия две-три привычных фразы, давным-давно лишившихся смысла, только потому, что так ей было привычно и не больно.
Потом бок затёк, поменяла позу, глаз повело по залу, на автомате перекинуло на сцену, стала рассматривать оркестрантов. Музыки почти не слышала, она ей почти не мешала, эта музыка, пока она не уткнулась в контрабасиста, стоявшего с левого края во втором ряду.
Лидию Альбертовну обожгло отчаянной надеждой – она вдруг увидела своего покойного мужа, точнее, точную его копию. Брата-близнеца. И теперь, уже заинтересованно, рассматривала его до самого конца концерта, плавно перешедшего в овацию.
Контрабасист казался (точнее, был) удивительной копией мужа. И сходство это нельзя было приписать странностям уставшего сознания, таким оно было очевидным. Лидия Альбертовна задумалась.
Мужа ей до сих пор не хватало, внутренний завод (ухаживать и заботиться) продолжал крутиться на холостом ходу, рвался наружу и не находил выхода. Как заведённая, она бегала на работу, потом стремилась обратно, приходила в пустую квартиру и только там словно бы вспоминала, что мужа больше нет.
Но на следующий день всё повторялось. Теперь, на концерте, увидев лысого контрабасиста с аккуратной эспаньолкой, она почувствовала к содранной коже сознания кто-то приложил холод. Стало легче.
На следующий день, она впервые, после долгого периода незрячести, прошлась по городу. И, между прочим, повинуясь импульсу, зашла в парикмахерскую и сделала причёску. Впервые за два, что ли, года.
После стрижки, словно бы сбросив пару другую килограмм, она прошлась до касс концертного зала и внимательно изучила афишу. Симфонический оркестр выступал достаточно регулярно, едва ли не механически, вряд ли отдавая себе отчёт, Лидия Альбертовна купила годовой абонемент на концерты русской классики и с нетерпением начала ожидать следующего выступления. Так у неё появилась хоть какая-то цель.
На следующем концерте она села чуть ближе и с другого бока; так, чтобы никто из слушателей не заслонял ей контрабасиста, в репертуаре которого не было сольных партий, который стоял на задворках оркестра и, едва слышимый, работал на общее звучание.
Пытаясь вычленить его скромный вклад, она впервые задумалась о музыке и стала внимательно перебирать складки умозрительности, стараясь опереться на звуки, поставляемые именно им.
Да, и на этот раз она точно убедилась, что музыкант являет точную копию покойного мужа, она не ошиблась, не обманула саму себя, всё так и есть.
Она смотрела на контрабасиста, не мигая, точно гипнотизировала его или же заколдовывала и тогда печаль, изнутри разъедавшая кожу, отчаливала, пряталась глубоко внутрь и почти не беспокоила. Точно принято обезболивающее. Точно ранка затянулась, заросла.
На третьем концерте, вдоволь насмотревшись на музыканта, она, наконец, услышала и саму музыку, уже не как повод для размышлений, но как явление природы, разливающееся поблизости от её тела.
И тогда она пожалела, что раньше не обращала такого внимания на то, что звучит, из-за чего целых два концерта прошли практически в пустую. Ведь покойный муж её, притулившийся во втором ряду, слева, говорил с ней, посредством этой самой музыки и теперь она легко различала о чём.
Это походило на спиритический сеанс: она видела перед собой сосредоточенно молчащего мужа, блестящий лоб которого наклонялся над громоздким инструментом, смычок раздвигал воздух, Волга впадала в Каспийское море, в котором Лидия Альбертовна купалась. И свежий ветер касался её, как в такие мгновения казалось, наново молодой кожи.
На четвёртый концерт Галка пыталась увязаться за ней, но Лидия Альбертовна намеренно потерялась в метро, а когда они встретились в концертном зале, молча пересела в другой ряд. Ей не хотелось, чтоб кто-либо мешал контактам с духом умершего.
Отныне ничего важнее этого в её жизни не было. Она продолжала регулярно ходить на концерты классического абонемента, точно на службу, но если бы кто-то попытался спросить у неё – что же она слушала на этот раз, вряд ли бы Лидия Альбертовна смогла ответить что-то внятное. Чайковский или Рахманинов, какая разница?
Но задать такой вопрос было некому. Галка, обидевшаяся на сослуживицу, после демонстративного случая на четвёртом концерте, стала намеренно игнорировать бывшую подругу.
Галка даже хотела бросить симфонические концерты, которые любила со студенческой поры (к ним её приохотил один красивый парень, так и не ставший мужем), но потом подумала и решила, что, мол, какого чёрта оставлять поле битвы за мародерами; у Альбертовны – своя свадьба, а у неё – своя.
К тому же, культурная жизнь в областном промышленном центре, не фонтанирует разнообразием, здесь каждая институция на счету, каждое выступление, поэтому, нет, уж, потерпим неприятное соседство.
Тем более, что зал большой, можно легко разойтись, как в море корабли, и даже не встретиться в антракте, если зайти в буфет: Галка точно знала, что в антракте Лидия Альбертовна всегда стоит у окна, глядя на реку, поэтому не столкнуться с ней проще простого.
Все прочие, знавшие обыденное расписание Лидии Альбертовны, или думающие, что знают, продолжали не видеть куда она пропадает и где она отсиживается после работы – в застенках ли молчаливой квартиры, как раньше, или же в холодном доме музыки, где никогда не бывает тепло, как бы сильно не работали батареи внутреннего отопления.
Для них это не имело ровно никакого значения.
