|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-11-21 03:05:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Шуман, Шопен и Чайковский. ИФО. К. Петренко, Н. Луганский
Театр Филармонический зал в Тель-Авиве начинается не с вешалки, но с парковки.
Приехав заранее, мы ещё долго стояли в очереди на паркинг, машина медленно двигалась вглубь, нас постоянно обгоняли солидные пары, явно спешащие на концерт. Этакие Игори Стравинские и Маргарет Тетчер. Целый зал тетчеризма с сумочками и седых стравинских с угловато-носатыми лицами.
А у нас пробка на въезде и минус четвёртый уровень, застланный жидким линолеумом. Подъём на лифте.
Зал, выстроенный практически сплошным амфитеатром (даже партер, что в центре, поднимается в сторону от сцены), точно заваливается задником сцены под землю.
По центру потолка – большие белые акустические конструкции; стены, оббитые деревом, напоминают зал Кремлёвского Дворца Съездов.
Акустика на твёрдую четвёрку – звук плотный, густой, хоть на ломти режь; поступает напрямую, сплошным потоком.
Аншлаг (билеты достаточно дорогие – под 50 $), публика нарядная, специально одетая, явно непростая и по-светски ко всему относящаяся (несмотря на свою еврейскую полудетскую непосредственность с почёсываниями, дирижированиями - у нас все соседи вокруг помогали Петренко - листанием программок и шкальными овациями).
Между частей не хлопали. Мобильники не звонили. Но много кашляли. В финале устроили стоячую овацию, хотя и недолгую; тут же, правда, ломанувшись толпами вниз – не в гардероб, как у нас, но, тут «цена вопроса» гораздо существеннее, на паркинг, образовав пробку на полчаса, если не больше.
Механический балет с выездом и постоянным вклиниванием потока в поток, достойный отдельного упоминания и растягивающий впечатление от концерта, оказывающегося запечатанным извне привходящими событиями как жемчужина в большой бархатной шкатулке.
Израильским филармоническим оркестром (ИФО) руководит Зубин Мета, но сегодня дирижировал подающий большие надежды Кирилл Петренко, постоянно сгибавшийся в самых прочувствованных местах, помогая, таким образом оркестру.
Начали с прелюдии к опере «Геновева» Р. Шумана, выказав слегка заниженный звуковой баланс (или же это вопрос акустики, слегка подрезающей высокие частоты?): мощная базовая подушка басов, на которой шумит и пенится серебристая смычковость.
Странно, но от еврейского оркестра, по определению, ждёшь выдающихся смычковых, а здесь особенно радовали медные духовые – аккуратные, тактичные, всегда уместные, не вылезающие и не выпирающие.
Да, хочется особенно отметить превосходную сыгранность групп, чёткость и точность со-природного со-участия.
Дальше играли Первый фортепианный Ф. Шопена с солирующим Николаем Луганским. Начали очень хорошо, душа развернулась, корни волос зашевелились предвкушением, начиная вырабатывать умозрительные эмоции. Но, ближе к финалу первой части, Луганский начал блуждать в лабиринтах разработки главной темы, показывая её как бы с изнанки; начал терять темп и эмоциональность.
Некоторые выплески, позволяющие лишний раз подчеркнуть техничность, он превращал в цельные нарративные куски, но как только нужно было углубиться в разработку и завести перекличку с оркестром, почва точно уходила у него из-под ног.
Не в техническом, разумеется, смысле, но в эмоциональном.
Финал первой части выдали образцово, достигнув единства оркестра и солиста. Пожалуй, это и был пик всего концерта, после которого Луганский увёл оркестр за собой куда-то в противоположную от слушателей в сторону, навязав ему свой темпоритм.
Вторая, ещё более медленная, часть начала проседать; третья, бодрая и оптимистичная, плавно вытекающая из второй, оказывалась логическим её продолжением и положения исправить уже не могла.
Крайне нервно вышло.
После антракта играли «Франческу да Римини» и «Итальянское каприччио» П. Чайковского.
Играли серьёзно, строго, основательно, но для музыкантов, наверняка ведь имеющих в подавляющем большинстве российские корни, Чайковский оказался чужеродным композитором.
Подавали его серьёзно, но сильно овнешняя и, предварительно охладив, увлекались выделкой внешнего рисунка и эффектностью подачи. Любуясь как бы со стороны; так, обычно, поют «Очи чёрные» в западных кинокартинах про любовь.
А всё потому что духовые правят бал и задают оркестру сангвинический темперамент – характеристики, которыми я чуть выше описал специфику медной группы, распространяются и на все смычковые тоже.
Впрочем, «немецкой» ясности (прозрачности), при этом, не наступает; звучание имеет собственную спелость и специфическую, едва заметную и, оттого, приятную уже даже не шероховатость, но шершавость.
Пётр Ильич, лишённый влажности и чувственного подхода, становится готическим новеллистом с предельно явным, выпирающим нарративным каркасом. Расшитым, при этом, блестками да стразиками.
Образцовый романтический репертуар и вполне романтический подход, в меру просчитанный и в меру одухотворённый; посыпанный алмазной пудрой, плавно переходящей в ванильную пудру для выпечки.
Витоге сухом остатке имеем сильного (с сумашедшинкой) Шумана в начале, двойственного Шопена и отчуждённого, снедаемого байроническим хладнокровием Чайковского. Перевёрнутая какая-то пирамида архитектура вышла.
Я бы поменял действия местами, поставив Шумана на счастливый конец.
Оценку выставьте сами.
Приехав заранее, мы ещё долго стояли в очереди на паркинг, машина медленно двигалась вглубь, нас постоянно обгоняли солидные пары, явно спешащие на концерт. Этакие Игори Стравинские и Маргарет Тетчер. Целый зал тетчеризма с сумочками и седых стравинских с угловато-носатыми лицами.
А у нас пробка на въезде и минус четвёртый уровень, застланный жидким линолеумом. Подъём на лифте.
Зал, выстроенный практически сплошным амфитеатром (даже партер, что в центре, поднимается в сторону от сцены), точно заваливается задником сцены под землю.
По центру потолка – большие белые акустические конструкции; стены, оббитые деревом, напоминают зал Кремлёвского Дворца Съездов.
Акустика на твёрдую четвёрку – звук плотный, густой, хоть на ломти режь; поступает напрямую, сплошным потоком.
Аншлаг (билеты достаточно дорогие – под 50 $), публика нарядная, специально одетая, явно непростая и по-светски ко всему относящаяся (несмотря на свою еврейскую полудетскую непосредственность с почёсываниями, дирижированиями - у нас все соседи вокруг помогали Петренко - листанием программок и шкальными овациями).
Между частей не хлопали. Мобильники не звонили. Но много кашляли. В финале устроили стоячую овацию, хотя и недолгую; тут же, правда, ломанувшись толпами вниз – не в гардероб, как у нас, но, тут «цена вопроса» гораздо существеннее, на паркинг, образовав пробку на полчаса, если не больше.
Механический балет с выездом и постоянным вклиниванием потока в поток, достойный отдельного упоминания и растягивающий впечатление от концерта, оказывающегося запечатанным извне привходящими событиями как жемчужина в большой бархатной шкатулке.
Израильским филармоническим оркестром (ИФО) руководит Зубин Мета, но сегодня дирижировал подающий большие надежды Кирилл Петренко, постоянно сгибавшийся в самых прочувствованных местах, помогая, таким образом оркестру.
Начали с прелюдии к опере «Геновева» Р. Шумана, выказав слегка заниженный звуковой баланс (или же это вопрос акустики, слегка подрезающей высокие частоты?): мощная базовая подушка басов, на которой шумит и пенится серебристая смычковость.
Странно, но от еврейского оркестра, по определению, ждёшь выдающихся смычковых, а здесь особенно радовали медные духовые – аккуратные, тактичные, всегда уместные, не вылезающие и не выпирающие.
Да, хочется особенно отметить превосходную сыгранность групп, чёткость и точность со-природного со-участия.
Дальше играли Первый фортепианный Ф. Шопена с солирующим Николаем Луганским. Начали очень хорошо, душа развернулась, корни волос зашевелились предвкушением, начиная вырабатывать умозрительные эмоции. Но, ближе к финалу первой части, Луганский начал блуждать в лабиринтах разработки главной темы, показывая её как бы с изнанки; начал терять темп и эмоциональность.
Некоторые выплески, позволяющие лишний раз подчеркнуть техничность, он превращал в цельные нарративные куски, но как только нужно было углубиться в разработку и завести перекличку с оркестром, почва точно уходила у него из-под ног.
Не в техническом, разумеется, смысле, но в эмоциональном.
Финал первой части выдали образцово, достигнув единства оркестра и солиста. Пожалуй, это и был пик всего концерта, после которого Луганский увёл оркестр за собой куда-то в противоположную от слушателей в сторону, навязав ему свой темпоритм.
Вторая, ещё более медленная, часть начала проседать; третья, бодрая и оптимистичная, плавно вытекающая из второй, оказывалась логическим её продолжением и положения исправить уже не могла.
Крайне нервно вышло.
После антракта играли «Франческу да Римини» и «Итальянское каприччио» П. Чайковского.
Играли серьёзно, строго, основательно, но для музыкантов, наверняка ведь имеющих в подавляющем большинстве российские корни, Чайковский оказался чужеродным композитором.
Подавали его серьёзно, но сильно овнешняя и, предварительно охладив, увлекались выделкой внешнего рисунка и эффектностью подачи. Любуясь как бы со стороны; так, обычно, поют «Очи чёрные» в западных кинокартинах про любовь.
А всё потому что духовые правят бал и задают оркестру сангвинический темперамент – характеристики, которыми я чуть выше описал специфику медной группы, распространяются и на все смычковые тоже.
Впрочем, «немецкой» ясности (прозрачности), при этом, не наступает; звучание имеет собственную спелость и специфическую, едва заметную и, оттого, приятную уже даже не шероховатость, но шершавость.
Пётр Ильич, лишённый влажности и чувственного подхода, становится готическим новеллистом с предельно явным, выпирающим нарративным каркасом. Расшитым, при этом, блестками да стразиками.
Образцовый романтический репертуар и вполне романтический подход, в меру просчитанный и в меру одухотворённый; посыпанный алмазной пудрой, плавно переходящей в ванильную пудру для выпечки.
В
Я бы поменял действия местами, поставив Шумана на счастливый конец.
Оценку выставьте сами.
