|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-11-21 13:44:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Музей Израиля в Иерусалиме
Новую версию «Музея Израиля» (43 шекеля за вход) презентовали в июле. Теперь в него входит огромный многоуровневый выставочный зал, с европейски стильным, прохладным лабиринтом из постоянных и временных экспозиций, причём сложно определить что здесь временное, а что постоянное.
Тем более, что выставки эти, схожим образом выстроен Музей Метрополитен в Нью-Йорке, обусловлены не ходом развития цивилизаций, но теми частными коллекциями, что легли в основу экспозиции.
Именно поэтому огромная и одна из самых роскошных коллекций искусства Латинской Америки, Азии и Океании из когда-либо виденных мной (больше и разнообразнее я видел только в Париже) соседствует с археологическими собраниями, коллекциями актуального израильского искусства и здоровенной коллекцией искусства нового времени, начатого Коро и импрессионистами (особенно много здесь Писсаро), вплоть до Виолы.
Отдельный музей в музее образует выставка посвящённая еврейской жизни с воссозданными в натуральную величину синагогами из разных стран мира (от Индии до Германии), размещёнными в отдельных комнатах по ходу экспозиционного движения; серьёзная коллекция одежд и, скажем, серебра (особенно эффектны стены, заполненные разнообразными минорами, свезёнными в Иерусалим от Аргентины до России).
Тут же всё, вплоть до повозок и любовно воссозданных фрагментов интерьеров с аутентичными предметами внутри.
В результате – выходит нормальный такой краеведческий музей, идеи и эстетические удовольствия которого оказываются шире этнографии и краеведения.
Все они, собранные в одном месте, оказываются иллюстрацией к соседним собраниям, стащенным из всех стран по принципу дороговизны и респектабельности, без какой бы то ни было системы.
Система достраивается позже. Постфактум. Руками и мозгами хранителей и кураторов.
В соседнем отсеке же торчат египетские истуканы, зазывая к археологическим раскопам, а над всем этим нависает выставка с артефактами Херста и Капеллана.
Тут же – ход в небольшой музей дизайна и обязательная библиотека. Не говоря, конечно же, о кафе, ресторанах и музейных магазинах. Гулко, как на вокзале.
Большую часть времени я блуждал в разделе, посвящённом искусству ХХ века, где импрессионистам (Моне, Ренуар) наследуют потимпрессионисты (один Ван Гог, пара странных Гогенов).
Затем отдельный зал отдан сюрреалистам (никогда не видел так много Дюшана в одном месте) и футуристам, далее немного качественного экспрессионизма, солидная выгородка с Пикассо и двумя Модильяни, отличный Бэкон и Джакометти (Арп, Цадкин, Архипенко), ну, и все-все-все от Сони Делоне до Клее и Миро.
Много Сутина, а вот Шагал, как ни странно, всего один, да и то весьма небольшой, хотя и из совсем раннего, российского.
Отдельный зал посвящён поп-аристам (а на монументальной лестнице вверх висит цикл Уорхолла, посвящённого великим евреям) и абстрактным экспрессионистам, где у входа притулился розово-жёлтый Ротко, вытянулся продолговатый Поллок, возле которого надолго застряла крикливая учительница со своими крикливыми ученицами.
Тут же целую стену занимают мои любимые Готлиб и Мазервелл, правда, не такие эффектные как на репродукциях.
На втором этаже – инсталляции и видео; особенно трогает дом, многочисленные стены которого снаружи и изнутри облеплены сотнями чёрных бабочек; огромный калдеровский мобиль, качающий музыкальные инструменты, которых вполне хватило бы на камерный оркестр; видео Виоллы с операцией на сердце; огромный стол с самыми разными растениями, плодами и продуктами.
Огромный выставочный комплекс с локальными лабиринтами, широкими эспланадами, перепадами этажей, внутренними дворикам – лишь часть нового Музея Израиля, стоящего в парке скульптур. Тут и Калдер, и Мур и Пикассо и много чего ещё, понатыканного на опушках и на площадках.
Не все они до конца оборудованы, зато за ними – обрыв с видом на часть Вечного города, рассыпанного по холмам бесконечными кубиками сахара-рафинада).
К тому же, очень быстро стемнело, из-за чего артефакты потерялись в зарослях кустов и деревьев, растворившись в кислороде.
В стороне остался археологический музей и огромная панорама-реконструкция Иерусалима периода Второго Храма, перенесённая сюда из какого-то другого места, а так же Храм Книги – хранилище Кумранских рукописей, найденных в районе Мёртвого моря.
Туда, всё-таки, несмотря на усталость, мы заглянули – вместе с гомонящими школьными группами, напрочь лишающими это святое место хоть какой-то святости.
Свитки хранятся в кругом помещении, выглядящем куполом, стоящем на земле и постоянно поливаемом со всех сторон фонтанами (среднеазиатская архитектура советской выделки, как и у недалеко отсюда расположенного Кнессета, больше напоминающего помпезные сооружения Ташкента или Ашхабада, чем нечто цивилизованное).
Под землей – масса комфортабельных помещений, откуда в центр ведут стилизованные сводчатые галереи, символизирующие нечто многовековой давности и торжественный зал, похожий на зал памяти комплекса на Мамаевом кургане в Волгограде, правда, меньших, разумеется, масштабов, но не меньшего пафоса.
В Круглом Зале полумрак и боксы с тяжёлым стеклом, за которым скукожились листочки с точечками и крючочками; посредине, на особом постаменте – все они же, правда, копированные, но зато растянутые в единую панораму.
Есть так же и ещё одно подземелье в центре, где, если спуститься, отдельная выставка, посвящённая археологам и толкователям.
Школьники, просочившись всюду, со своими рюкзаками, сумками, беготней и трескотней, мобильными телефонами и избытком жизненных сил, оказываются символом новой страны, чья [не метафорически, но буквально] старозаветная история имеет мало общего с современной жизнью.
Их сюда, подобно советским парубкам, приводят в воспитательных целях, в надежде что отложится хоть что-то (де, а вдруг), но почти все они, судя по реакциям и поведению, находятся в глухой несознанке и вообще вряд ли понимают что к чему.
Между тем, если евреев называют «народом Книги», значит хранилище Кумранских рукописей, подтверждающих первородство, оказывается едва ли не главной национальной святыней.
Если не исторической, как комплекс, посвящённый памяти жертв Холокоста или не религиозной, как Стена Плача, то метафорической и даже символической – уж точно.
Здоровый и, на самом деле, здравый подход: чем меньше рефлексии (загруза), тем меньше сковывающих личность ограничений.
Свобода куда важнее памяти и трепетного отношения к прошлому.
По крайней мере, в юности. «Старыми будем, молодыми не будем», как говаривала моя покойная бабушка.
И, в этом смысле, между фальшивыми монументами военным богам советской империи и Храмом Книги особой смысловой разницы не наблюдается.
Каждый защищается от внешнего [идеологического] влияния как может и как умеет.
Хорошо, что у школьников имеется высокая степень защиты и иммунитета. Будет что потом тратить.
Новую версию «Музея Израиля» (43 шекеля за вход) презентовали в июле. Теперь в него входит огромный многоуровневый выставочный зал, с европейски стильным, прохладным лабиринтом из постоянных и временных экспозиций, причём сложно определить что здесь временное, а что постоянное.
Тем более, что выставки эти, схожим образом выстроен Музей Метрополитен в Нью-Йорке, обусловлены не ходом развития цивилизаций, но теми частными коллекциями, что легли в основу экспозиции.
Именно поэтому огромная и одна из самых роскошных коллекций искусства Латинской Америки, Азии и Океании из когда-либо виденных мной (больше и разнообразнее я видел только в Париже) соседствует с археологическими собраниями, коллекциями актуального израильского искусства и здоровенной коллекцией искусства нового времени, начатого Коро и импрессионистами (особенно много здесь Писсаро), вплоть до Виолы.
Отдельный музей в музее образует выставка посвящённая еврейской жизни с воссозданными в натуральную величину синагогами из разных стран мира (от Индии до Германии), размещёнными в отдельных комнатах по ходу экспозиционного движения; серьёзная коллекция одежд и, скажем, серебра (особенно эффектны стены, заполненные разнообразными минорами, свезёнными в Иерусалим от Аргентины до России).
Тут же всё, вплоть до повозок и любовно воссозданных фрагментов интерьеров с аутентичными предметами внутри.
В результате – выходит нормальный такой краеведческий музей, идеи и эстетические удовольствия которого оказываются шире этнографии и краеведения.
Все они, собранные в одном месте, оказываются иллюстрацией к соседним собраниям, стащенным из всех стран по принципу дороговизны и респектабельности, без какой бы то ни было системы.
Система достраивается позже. Постфактум. Руками и мозгами хранителей и кураторов.
В соседнем отсеке же торчат египетские истуканы, зазывая к археологическим раскопам, а над всем этим нависает выставка с артефактами Херста и Капеллана.
Тут же – ход в небольшой музей дизайна и обязательная библиотека. Не говоря, конечно же, о кафе, ресторанах и музейных магазинах. Гулко, как на вокзале.
Большую часть времени я блуждал в разделе, посвящённом искусству ХХ века, где импрессионистам (Моне, Ренуар) наследуют потимпрессионисты (один Ван Гог, пара странных Гогенов).
Затем отдельный зал отдан сюрреалистам (никогда не видел так много Дюшана в одном месте) и футуристам, далее немного качественного экспрессионизма, солидная выгородка с Пикассо и двумя Модильяни, отличный Бэкон и Джакометти (Арп, Цадкин, Архипенко), ну, и все-все-все от Сони Делоне до Клее и Миро.
Много Сутина, а вот Шагал, как ни странно, всего один, да и то весьма небольшой, хотя и из совсем раннего, российского.
Отдельный зал посвящён поп-аристам (а на монументальной лестнице вверх висит цикл Уорхолла, посвящённого великим евреям) и абстрактным экспрессионистам, где у входа притулился розово-жёлтый Ротко, вытянулся продолговатый Поллок, возле которого надолго застряла крикливая учительница со своими крикливыми ученицами.
Тут же целую стену занимают мои любимые Готлиб и Мазервелл, правда, не такие эффектные как на репродукциях.
На втором этаже – инсталляции и видео; особенно трогает дом, многочисленные стены которого снаружи и изнутри облеплены сотнями чёрных бабочек; огромный калдеровский мобиль, качающий музыкальные инструменты, которых вполне хватило бы на камерный оркестр; видео Виоллы с операцией на сердце; огромный стол с самыми разными растениями, плодами и продуктами.
Огромный выставочный комплекс с локальными лабиринтами, широкими эспланадами, перепадами этажей, внутренними дворикам – лишь часть нового Музея Израиля, стоящего в парке скульптур. Тут и Калдер, и Мур и Пикассо и много чего ещё, понатыканного на опушках и на площадках.
Не все они до конца оборудованы, зато за ними – обрыв с видом на часть Вечного города, рассыпанного по холмам бесконечными кубиками сахара-рафинада).
К тому же, очень быстро стемнело, из-за чего артефакты потерялись в зарослях кустов и деревьев, растворившись в кислороде.
В стороне остался археологический музей и огромная панорама-реконструкция Иерусалима периода Второго Храма, перенесённая сюда из какого-то другого места, а так же Храм Книги – хранилище Кумранских рукописей, найденных в районе Мёртвого моря.
Туда, всё-таки, несмотря на усталость, мы заглянули – вместе с гомонящими школьными группами, напрочь лишающими это святое место хоть какой-то святости.
Свитки хранятся в кругом помещении, выглядящем куполом, стоящем на земле и постоянно поливаемом со всех сторон фонтанами (среднеазиатская архитектура советской выделки, как и у недалеко отсюда расположенного Кнессета, больше напоминающего помпезные сооружения Ташкента или Ашхабада, чем нечто цивилизованное).
Под землей – масса комфортабельных помещений, откуда в центр ведут стилизованные сводчатые галереи, символизирующие нечто многовековой давности и торжественный зал, похожий на зал памяти комплекса на Мамаевом кургане в Волгограде, правда, меньших, разумеется, масштабов, но не меньшего пафоса.
В Круглом Зале полумрак и боксы с тяжёлым стеклом, за которым скукожились листочки с точечками и крючочками; посредине, на особом постаменте – все они же, правда, копированные, но зато растянутые в единую панораму.
Есть так же и ещё одно подземелье в центре, где, если спуститься, отдельная выставка, посвящённая археологам и толкователям.
Школьники, просочившись всюду, со своими рюкзаками, сумками, беготней и трескотней, мобильными телефонами и избытком жизненных сил, оказываются символом новой страны, чья [не метафорически, но буквально] старозаветная история имеет мало общего с современной жизнью.
Их сюда, подобно советским парубкам, приводят в воспитательных целях, в надежде что отложится хоть что-то (де, а вдруг), но почти все они, судя по реакциям и поведению, находятся в глухой несознанке и вообще вряд ли понимают что к чему.
Между тем, если евреев называют «народом Книги», значит хранилище Кумранских рукописей, подтверждающих первородство, оказывается едва ли не главной национальной святыней.
Если не исторической, как комплекс, посвящённый памяти жертв Холокоста или не религиозной, как Стена Плача, то метафорической и даже символической – уж точно.
Здоровый и, на самом деле, здравый подход: чем меньше рефлексии (загруза), тем меньше сковывающих личность ограничений.
Свобода куда важнее памяти и трепетного отношения к прошлому.
По крайней мере, в юности. «Старыми будем, молодыми не будем», как говаривала моя покойная бабушка.
И, в этом смысле, между фальшивыми монументами военным богам советской империи и Храмом Книги особой смысловой разницы не наблюдается.
Каждый защищается от внешнего [идеологического] влияния как может и как умеет.
Хорошо, что у школьников имеется высокая степень защиты и иммунитета. Будет что потом тратить.
