|
|
Пишет Paslen/Proust (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} paslen)@ 2010-12-12 08:08:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Дневник читателя. Мария Игнатьева "Памятник Колумбу"
Машенька аkа![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo-lj.gif)
m-ignatieva@lj, наконец, нашла возможность передать через Лильку свою новую книгу. На обложке её нового поэтического сборника, между прочим, фотография Александра Слюсарева: серая, шершавая, царапающая поверхность, закрашенная наискосок более плавной и мягкой коричневой краской.
Поверх этого наложены две ломаных линии – то ли провода, то ли пути-дорожки, снятые сверху; точно это карта. Или же берег, утыкающийся в море. Или же схема побега куда-то за границы книжки.
В названии которой заложен смысловой каламбур: памятник Мореходу – один из самых известных монументов Барселоны, описанный Игнатьевой неоднократно, редкий турист не сфотографируется рядом. То есть, книга – про Испанию? Или же она сама памятник Колумбу, который есть сердце города, в котором выпало жить? Не даёт ответа.
Причём, ни одного, только намекает, манит, исчезая в каждом коротком там, где всё только-только должно начинаться. Сшитый из таких лоскутков, сборник, между тем, читается как роман с сюжетом – и, даже если ты ничего не знаешь об авторе и обстоятельствах её жизни, центром «Памятника Колумбу» оказывается поэма «Второе письмо Татьяны», в общих чертах внешний сюжет этого избранного, повторяющая.
Поэме предпослано либретто, в котором выдаётся характеристика метода: «Думаю, что простой пересказ фабулы не помешает читателю: поэма сшита из лоскутков и в ней легко запутаться…» Далее автор рассказывает кто кого и когда полюбил и почему из этого «онегинского» сюжета ничего не вышло, между прочим, вздыхая: «Каждый возвращается к своей привычной жизни, и ничего не происходит, не произошло…»
Кроме этого прозаического текста по книжке разбросано ещё несколько эссе, в которых Игнатьева договаривает то, что осталось за рамками стихов.
Проза помогает её откровенности дойти до точки кипения, ибо здесь можно спрятаться – за описание акведука, средиземноморского города или конкурса «Пушкин в Британии». Или же, к примеру, в характеристике каталонского поэта Жузепе Карне, большую часть жизни прозябавшего в изгнании.
«Только после смерти Карне были всерьёз оценены его стихи – их простота и изящество, спокойствие и трезвость их тона…» Далее Игнатьева цитирует статью Карне «Универсальность и культура» («У дерева есть свой способ посмеяться над оградой: это ветвиться над дорогой, скажем так – во всю небесную ширь…»), и только тогда ты окончательно понимаешь смысл слюсаревской фотографии на обложке.
Лотман называл это «вскрытием приёма»: другие приберегают полные версии текстов для своих сольных выступлений, а вот Игнатьева возле эссе «Весёлая чужбина» даёт сноску о том, когда и где была обнародована полная версия текста, извлекает из середины главу и ставит отточие.
Возможно потому, что сердцевина не вписывается в магистральный сюжет, перенёсший главную героиню из заснеженной Москвы в разгорячённую Каталонию, где «сквозь прах розовеет душа Не великая, не мировая…»
«Памятник Колумбу» развивается поступательно – от первых стихов 1990-го года к последним, уже этого, завершающегося, спотыкаясь пару раз о прозаические перемычки.
Ну, да, роман, повествование в отмеренных главах, с возможностью взглянуть на себя со стороны и отстраниться.
С одной стороны, лирический дневник, возвращающий нас к одним и тем же образам и лейтмотивам (снегу, «берёзе и рябине», морю, языкам, русскому и испанскому, книгам, любви, ностальгии), но с другой – последовательная работа над превращением конкретной жизни в символически насыщенный сюжет.
«Ничего не происходит, не произошло», кроме жизни, внутри которой есть всё, этой жизни присущее.
И, что важно, эта книга не про беду эмиграции и втором рождении на чужбине, как можно было бы подумать с первого раза.
«Памятник Колумбу» - роман о маяте, хандре и сплине, принимающих самые разные обличья. Он о невозможности усидеть на одном месте, невозможности удержаться на двух стульях, нереальности сидения между всех стульев мира, когда неважно, в Монголии они, в Венеции, в Лондоне или в московском метро.
Просто Марии Игнатьевой дико повезло – её неприкаянность имеет чёткие параметры и осязаемые характеристики.
Внешний сюжет (что возможно, в основном, в прозе) жизни позволяет придумать ощущению нехватки и неполноты (не зря же Игнатьева вспоминает в стихах Хайдеггера, Розанова и Шестова) вполне объяснимые очертания. Из них, собственно говоря, и состоят стихи, посвящённые Памятнику и Человеку.
Машенька аkа
m-ignatieva@lj, наконец, нашла возможность передать через Лильку свою новую книгу. На обложке её нового поэтического сборника, между прочим, фотография Александра Слюсарева: серая, шершавая, царапающая поверхность, закрашенная наискосок более плавной и мягкой коричневой краской. Поверх этого наложены две ломаных линии – то ли провода, то ли пути-дорожки, снятые сверху; точно это карта. Или же берег, утыкающийся в море. Или же схема побега куда-то за границы книжки.
В названии которой заложен смысловой каламбур: памятник Мореходу – один из самых известных монументов Барселоны, описанный Игнатьевой неоднократно, редкий турист не сфотографируется рядом. То есть, книга – про Испанию? Или же она сама памятник Колумбу, который есть сердце города, в котором выпало жить? Не даёт ответа.
Причём, ни одного, только намекает, манит, исчезая в каждом коротком там, где всё только-только должно начинаться. Сшитый из таких лоскутков, сборник, между тем, читается как роман с сюжетом – и, даже если ты ничего не знаешь об авторе и обстоятельствах её жизни, центром «Памятника Колумбу» оказывается поэма «Второе письмо Татьяны», в общих чертах внешний сюжет этого избранного, повторяющая.
Поэме предпослано либретто, в котором выдаётся характеристика метода: «Думаю, что простой пересказ фабулы не помешает читателю: поэма сшита из лоскутков и в ней легко запутаться…» Далее автор рассказывает кто кого и когда полюбил и почему из этого «онегинского» сюжета ничего не вышло, между прочим, вздыхая: «Каждый возвращается к своей привычной жизни, и ничего не происходит, не произошло…»
Кроме этого прозаического текста по книжке разбросано ещё несколько эссе, в которых Игнатьева договаривает то, что осталось за рамками стихов.
Проза помогает её откровенности дойти до точки кипения, ибо здесь можно спрятаться – за описание акведука, средиземноморского города или конкурса «Пушкин в Британии». Или же, к примеру, в характеристике каталонского поэта Жузепе Карне, большую часть жизни прозябавшего в изгнании.
«Только после смерти Карне были всерьёз оценены его стихи – их простота и изящество, спокойствие и трезвость их тона…» Далее Игнатьева цитирует статью Карне «Универсальность и культура» («У дерева есть свой способ посмеяться над оградой: это ветвиться над дорогой, скажем так – во всю небесную ширь…»), и только тогда ты окончательно понимаешь смысл слюсаревской фотографии на обложке.
Лотман называл это «вскрытием приёма»: другие приберегают полные версии текстов для своих сольных выступлений, а вот Игнатьева возле эссе «Весёлая чужбина» даёт сноску о том, когда и где была обнародована полная версия текста, извлекает из середины главу и ставит отточие.
Возможно потому, что сердцевина не вписывается в магистральный сюжет, перенёсший главную героиню из заснеженной Москвы в разгорячённую Каталонию, где «сквозь прах розовеет душа Не великая, не мировая…»
«Памятник Колумбу» развивается поступательно – от первых стихов 1990-го года к последним, уже этого, завершающегося, спотыкаясь пару раз о прозаические перемычки.
Ну, да, роман, повествование в отмеренных главах, с возможностью взглянуть на себя со стороны и отстраниться.
С одной стороны, лирический дневник, возвращающий нас к одним и тем же образам и лейтмотивам (снегу, «берёзе и рябине», морю, языкам, русскому и испанскому, книгам, любви, ностальгии), но с другой – последовательная работа над превращением конкретной жизни в символически насыщенный сюжет.
«Ничего не происходит, не произошло», кроме жизни, внутри которой есть всё, этой жизни присущее.
И, что важно, эта книга не про беду эмиграции и втором рождении на чужбине, как можно было бы подумать с первого раза.
«Памятник Колумбу» - роман о маяте, хандре и сплине, принимающих самые разные обличья. Он о невозможности усидеть на одном месте, невозможности удержаться на двух стульях, нереальности сидения между всех стульев мира, когда неважно, в Монголии они, в Венеции, в Лондоне или в московском метро.
Просто Марии Игнатьевой дико повезло – её неприкаянность имеет чёткие параметры и осязаемые характеристики.
Внешний сюжет (что возможно, в основном, в прозе) жизни позволяет придумать ощущению нехватки и неполноты (не зря же Игнатьева вспоминает в стихах Хайдеггера, Розанова и Шестова) вполне объяснимые очертания. Из них, собственно говоря, и состоят стихи, посвящённые Памятнику и Человеку.
