Стал раз в две недели посещать районную библиотеку http://lj.rossia.org/users/ppkk/134960.html , появились какие-то впечатления.
В предыдущий раз весьма бедного вида пожилой человек интересовался Солженицыным.
На это неделе в очереди к библиотекарю (а не так всё плохо, если к библиотекарю очереди?) бедного вида пожилая женщина восхваляла какого-то деятеля с "Эха Москвы", пишущего книги о тех, кто ему не нравится. Вопила, как она не любит Брежнева, зато Ельцина уж обожает так обожает. Но про Брежнева всё равно нравится читать, хоть тот и мразь, потому что такой замечательный человек так замечательно пишет. Потом стала называть идиотом сама не помнит кого, но про него этот замечательный человек тоже писал. Идиота ещё Гаагский трибунал судил.
Тут я не удержался (когда рядом громко говорят за политику-религию-философию — такое бывает), заметил, что обоснованно считать идиотом того, кого она даже не помнит, как зовут — странно. Да и с судом некрасивая история вышла: осудить-то его не осудили, а вот с медицинской помощью качественно хуже, чем с Алексаняном (который выписался из больницы через месяц после освобождения под залог) получилось (на жалобы Милошевича о неадекватном лечении не реагировали, якобы это только попытка скрыться от суда, а он умер). Ожидаемым образом женщина сослалась на свои гражданские "права" называть идиотом кого угодно по любой причине (не родственница Вербицкому, интересно?), как будто я её приказал расстрелять, а не высказал своё мнение, на что тоже право имею.
Подарить в библиотеку, чтобы в фонды записали, книжки бюрократически сложно: особо ценные или последних лет издания. Я подарил противных мне "Детей полуночи" Салмана Рушди — одобрили, сказали, что подобную литературу они по указанию свыше (не думаю, что от Медведева) за деньги покупают.
Прочие книжки предлагают класть так, чтобы желающие могли взять себе. Я пока так книжек не клал, но уже несколько раз брал. В последний раз взял биографию Газы (имени которого ДК) и "Эмигрантов" Алексея Толстого, 1931-го года написания. Случайный отрывок:
В одну из минут вечерней тишины, когда было слышно, как бабочки ударяются о стекло лампы, Лили вдруг заговорила о каком-то своем родственнике, белом офицере: постараться хорошенько, можно бы его разыскать… Он когда-то был влюблен в Лили, такой милый, чистый юноша.
Конечно, прискачет в Париж, вырвет ее из этого ужаса… Она бы поехала с ним на гражданскую войну сестрой милосердия, потом бы купили домик на берегу моря в тихом Таганроге, жили бы грустно, невинно, завели бы козу, кур.
Вера Юрьевна сказала с отвращением:
— Мало того — дура, ты пошлячка, милая моя.
— Врешь, врешь, меня еще можно любить,— Лили начала отчаянно стучать кулачком по столу.— Не старая шкура, как некоторые…
— Это и есть, милая моя, пошлость: домик в Таганроге, любовь и коза. Кто тебя любить-то будет? Офицеришка, прожженный спиртом и сифилисом?.. Э, милая моя, рук-то от крови не отмоешь…
— Врешь, врешь, он студент, юрист… Такой милый, застенчивый…
— Вот именно, у тебя законченная психология проститутки, должна заметить с большим огорчением.
Мадам Мари сказала:
— Да, Лилька, надо тебе подтянуться… Любовь вычеркни из словаря… Я, девочки, страшно верю в Стокгольм. Во-первых, Хаджет Лаше обещал мне ангажемент в кафешантан… Ну уж тогда держись, девочки, мы поживем: на все пущусь, вплоть до кражи бумажников.
— Правильно,— твердо сказала Вера,— уважаю. |
