Есть две позиции, которые я одинаково ненавижу в отношении воспитания детей. Первая: «Отец меня порол — я в люди вышел, сына тоже буду пороть, пусть человеком станет». Вторая: «Ударить ребёнка, даже по заднице и за дело, может только мерзавец».

Я вот что заметила. Люди, которые исповедуют первую модель, и сами трусы и растят трусов. А те, кто привержен второму стилю воспитания… ничем не отличаются от первых. Обосновать не могу, не просите. Это эмпирическое знание, сформулировать объяснение я пока не в силах.

Я никого и ни в чём не собираюсь обвинять. Я говорю лишь о том, что никогда в жизни не встречала ни одного отважного человека среди людей, имеющих априорное и однозначное мнение о телесных наказаниях. Позиции «да, надо обязательно» и «нет, нельзя ни в коем случае» давали мне всегда один и тот же результат: в критический момент такой «принципиальный» линял по своим содержательным делам, предоставляя мне разбираться с проблемой в гордом одиночестве. Осечек не было ни разу, характер проблемы не имел ни малейшего значения. Последние лет пять я начинаю своё сближение с людьми вопросом о методах воспитания детей. Если вижу, что у человека есть однозначная, заранее определённая модель, я стараюсь не сокращать дистанцию. Во избежание.

Это как бы о взрослых. Теперь о детях.

Традиционно считается, что в ребёнке, которого подвергают телесным наказаниям, чувство собственного достоинства развивается с большим трудом. Это вот такая педагогическая аксиома. Аксиома эта живёт и здравствует уже не одно десятилетие, и остаётся лишь недоумевать, откуда брались люди с чувством собственного достоинства в прошлом, если на протяжении веков телесные наказания в школе и дома были нормой жизни. Парадоксально, да? Интереснее всего, что это не последний парадокс. Если приглядеться к подростковым компаниям, можно заметить, что время от времени дети склонны наказывать друг друга сами, причём наказывать именно физически: подзатыльники, тычки, лишение головного убора, опрокидывания на землю — это далеко не полный список степеней воздействия, которые применяют дети, пытаясь наказать себе подобного. Вопрос всё тот же: почему такая модель отношений не мешает этим детям развивать в себе чувство собственно достоинства?

Ответ на оба вопроса очень простой: нормальный ребёнок, как и вообще любой нормальный человек, не склонен противиться возмездию, коль скоро возмездие заслуженно, неизбежно и в целом адекватно проступку. Если ребёнок знает, что провинился, внутренне он готов смириться с наказанием. Он осознанно идёт на риск и понимает, что удача может сопутствовать ему, но может и ехидно махнуть хвостом перед самым носом. Жизнь как жизнь, сегодня повезло, завтра — нет. Дети, они, вообще, изрядные реалисты.

По моим наблюдениям, провинившийся ребёнок склонен предоставить выбор наказания на усмотрение потерпевшего. При этом провинившийся всегда очень трепетно относится к доказательствам своей вины: именно к доказательствам, а не к собственно вине. Если ребёнок вполне осознаёт свою вину, а доказательства, которыми располагает потерпевший, на его взгляд, оказываются шатки, он может и, вероятнее всего, будет сопротивляться наказанию. Не пойман, как говорится, — не вор.

Потерпевшим в глазах ребёнка может быть только обладатель реально существующего сознания — вменяемое лицо или коллектив (по моим личным наблюдениям, сумасшедшие, невменяемые, просто толпы, «всё прогрессивное человечество» и господь всемогущий изначально не рассматриваются детьми как обладатели сознания, а значит и те, перед кем можно провиниться). Причём если в случае с лицом дело почти всегда осложняется специфическими отношениями и может принять какой угодно оборот, то родной коллектив — это всегда святое. Родной коллектив — это то, перед чем ребёнок готов нести ответственность почти безусловно. Право наказывать в родном коллективе принадлежит старшим, выбор наказания по умолчанию предоставляется им же. И практика показывает, что в случае серьёзной провинности у ребёнка не возникает внутреннего протеста строгому наказанию даже в период активной эмансипации (внешний протест в зависимости от обстоятельств проявится может и даже проявляется сплошь и рядом).

В априорном отношении ребёнка к коллективу как к незыблемому авторитету кроется здоровенная лазейка для родителей, я бы даже сказала, проходной двор: преступления против морали — эта главная засада всех вообще воспитателей, ибо именно за них предполагаются наиболее суровые способы наказания, в то время как расплачиваться за эти преступления ребёнок почти никогда не готов, — в версии умного взрослого превращаются в преступления против конкретного коллектива. В этом смысле семейный клан со своим кодексом чести незаменим. Ребёнку легче усваивать нормы поведения, если эти нормы являются не абстрактными максимами, а неукоснительно работающим сводом семейного закона. Объяснения «так все поступают» и «так положено», равно как и «так нельзя», «так надо», для ребёнка не объяснения. Ребёнок зациклен на себе самом, ему невдомёк, что исключение из общего правила для него делать никто не станет. «Я не все!» — это коронная фраза любого мало-мальски свободомыслящего ребёнка (и в этом он, кстати, прав, и если его правильно воспитывать, это останется с ним навсегда и обеспечит возможность творческого поиска). Единственный резонный ответ на это заявление звучит как: «Да, ты не все, но ты — часть нашей семьи, не так ли?» Именно так. Самое страшное для ребёнка — это бойкот коллектива, в котором он существует. Жестокость коллектива в отношении отступников расценивается им как естественное начало, и он скорее почувствует презрение к коллективу и разочаруется в его вождях и принципах, нежели обрадуется, если ему по какой-то причине смягчат наказание за отступничество.

Это всё, напоминаю, выводы из наблюдений за живой природой. Книжек по детской психологии не читала, гоню. Но при этом имею наглость утверждать, что никаких иных вариантов наказания ребёнок не приемлет. Он готов оплачивать счета только от вменяемых лиц или коллективов, с которыми взаимодействует. Сферические кони детей не волнуют, и в этом смысле дети с непромытыми мозгами в норме гораздо взрослее большинства нынешних так называемых взрослых. Ребёнку отлично известно, что очевидное есть, а неочевидное надо доказывать. Если в нём не умрёт эта способность видеть явное и не придавать значения гипотетическому, на выходе из него получится вполне самостоятельная личность с замечательно развитым чувством собственного достоинства. И не думаю, что хворостина станет серьёзным к этому препятствием, если, конечно, это будет настоящая, а не виртуальная хворостина и если ребёнок будет знать о её существовании, а не верить в него.

Это как бы о детях. А теперь, собственно, о хворостине.

Многие современные взрослые очень любят апеллировать к тому, что хворостина — это проверенный «дедовский» метод воспитания. И я лично с этим, собственно, не спорю, поскольку лично же видела девяти-десятилетних ублюдков, по которым плачет не то что хворостина, а сразу гильотина (и именно по этой причине я считаю позицию, которая априорно не допускает физического насилия на детьми, сумеречным бредом издыхающего сознания). Но меня настораживает вот что. Из всех проверенных «дедовских» методов воспитания современные так называемые взрослые оставили только хворостину. А вот семью как клан с собственным кодексом чести, наоборот, устранили из жизни ребёнка почти что с потрохами. В результате ребёнка, как и встарь, бьют, но бьют не за то, что он совершил преступление против рода, перед которым равны и взрослые и дети, а за то, что отказался подчиниться диктату взрослого. При этом взрослые в большей своей части подают ему на деле, очень мягко выражаясь, отнюдь не тот пример, который наилучшим образом иллюстрировал бы их декларации (взять хотя бы неповиновение родителям: что требуют от своих детей молодые мамаши и папеньки и как они сами при этом относятся к собственным отцам и матушкам). При этом же большинство ныне здравствующих взрослых не имеет даже личного кодекса чести, не говоря уже о канонах каких-то более сложных систем.

Здесь попрошу понять меня правильно. Я ни в коем случае не призываю к геронтократии и канонизации чего бы то ни было. Я говорю лишь о том, что слова отцов не должны расходиться с их делами. И если уж ты хватаешься за ремень, как за «дедовский» метод, будь добр вначале оценить по всей строгости «дедовского» кодекса собственные действия. Хватит ли у тебя духу апеллировать к роду, хранителем которого ты являешься? А если рода у тебя нет, хватит ли тебе мужества стать патриархом рода нового, установив собственный, нерушимый в том числе и для тебя самого, закон? Ведь не имеет значения, сколько поколений насчитывает твой род и как долго ему суждено существовать, важно лишь то, насколько ты, родивший сына, сам готов нести ответственность по закону своего рода.

И вот если ты ответил отрицательно на оба вопроса, положи ремень на место и оставь своё беспутное дитя в покое. Это ты урод, а не дитя. Дитя, возможно, окажется более совершенным, тебе же вообще не следовало его рожать.

ЗЫ. А ведь уроды хрен признаются, что они уроды. Хрен признаются, но глазами хлопать будут, как девственницы перед мудями: «Ой, что это?!» Ну да, естественно. Что такое уроды, откуда они берутся и как с ними бороться, мы знать не знаем и ведать не ведаем. Умеем только рассуждать о негативном и позитивном воздействии ремня на задницу и задницы на голову.

ЗЗЫ. Или вы думали, я о том же рассуждать начну?

ЗЗЗЫ. Что касается моего личного мнения, то оно таково: воспитатель (в том числе родитель) может, а в иных случаях обязан быть жесток — не в смысле противопоставления милосердию, но в смысле противостояния безволию и равнодушию. И это ни в коем случае нельзя расценивать как утверждение безусловной необходимости драть детей, как сидровых коз.