Возникла мысль… неправильная, само собой. Христиане априори аморальны (да, да, здесь я ступаю на почву расплывчатых терминов и невнятных утверждений, но я заранее сказала, что моя мысль неправильная). Итак, я считаю, что христиане — аморальны, так сказать, от природы (не важно, генетически или вследствие кривого воспитания). Сами посудите, если человек по определению морален, зачем ему внятно сформулированная мораль. Зачем человеку все эти «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй» и прочие «не», вкупе даже и с «возлюби», если он и без того не убивает, не крадёт, не прелюбодействует и — вот это самое главное, это то, что фундаментально отличает христианство от иудаизма — в мыслях такого не держит? Вот зачем?

А незачем.

У меня такое впечатление, что христианами становятся люди, которые от природы склонны к лени, обжорству, пьянству, самолюбованию, вообще к невоздержанности (причём и детей своих они воспитывают такими же). Они знают за собой то, что заставляет их стыдиться себя, и, чтобы избежать проявлений постыдного, принуждают себя следовать закону, имеющему вес в обществе таких же, как они сами, невоздержанных. Эти люди не представляют, как можно, к примеру, не возбуждаться при виде нагого тела, не желать зла своему противнику или равнодушно относиться к роскоши.

И отсюда же их любовь к богу, основанная на отождествлении бога с бессмертным отцом: да, и отца можно разъярить до такой степени, что он проклянёт собственное дитя, но такие случаи редки, а вообще отец — это тот, кто так или иначе поймёт и примет и, возможно, даже снисходительно улыбнётся «мелким слабостям» своего ребёнка. Таким образом, христианство отказывает человеку в природной моральности. (Простите за косноязычие, я на почве этики и морали, как корова на льду.) Оно говорит: у тебя обязательно есть то, чего ты должен стыдиться. И люди, моральные от природы, порой очень долго и, разумеется, бесплодно, хоть и честно, ищут в себе нечто такое, что заставило бы их испытать стыд. Не находят — и справедливо называют христианское вероучение ложным. Правильно, ведь именно практикой проверяется любая теория.

Что касается меня, то я слишком взрослая, чтобы испытывать потребность в отце, и с детства была слишком… не знаю, как это называется, но меня звали скучной, поэтому пусть будет скучная. Так вот, я слишком скучная, чтобы желать аморального и к тому же нуждаться в законодательном ограничении своих желаний. Меня вообще аморальные вещи не интересуют, и многим из того, что втайне или открыто желают люди, я просто брезгую.

Поэтому мне не нужен отец, который простит или не простит, а нужен равный — враг или друг. И если бог есть, я бы не хотела, чтобы он считал меня своей дочерью (то есть пусть считает, если ему так больше нравится, но если бы он начал вести себя со мной, как с ребёнком, мне бы это не понравилось). Если бог есть и умеет что-то такое, чего не умею я, мне было бы приятно, если бы он меня этому научил. Рай для меня — это большая лаборатория… ну или что-то вроде академии, а вовсе не детский пансионат. Но отношения учителя и ученика — это совсем не то же самое, что отношения отца и ребёнка. Ребёнка воспитывают, ученика — делают равным себе.

Но где это слыхано, чтобы христианский бог поощрял равенство себе? Карать за такое желание карал, а вот поощрять…

Строго говоря, это единственное, что мне отвратительно в христианстве и отчего я всегда была и буду «по ту сторону» (с остальным ещё можно было бы смириться). Христианский бог слишком труслив, чтобы его можно было уважать. Ему нужны не равные, а худшие.

Мне жаль языческих богов: они-то, в отличие от христианского, не боялись равенства. И поэтому морально они победили и не были забыты в веках, хотя торжествовать осталось, как всегда, ничтожество.