| 3:12a |
+
А человек отворачивается.
Он стремится жить, как деревья, трава,
по-своему.
Человек отворачивается от бога, которого
не существует.
Он отворачивается от пустоты,
которая зовется аллахом,
великой бездной, но стоит на ладони
плода, большого, гладкого, твердого,
как колено и лобок.
Если же он теряет самообладание,
это рождает не молитвы, а смех.
Я его люблю и надеюсь, что в конце
моего пути,
когда я увижу друзей,
он вспомнит обо мне,
о том, как я представлял его себе
далеким
чудесным арабским мальчиком с
черными, как стрела, глазами.
Да,
ты уходишь из песни.
Ты как оргазм.
Ты - как ребенок.
Ты умеешь быть нежным, сострадательным,
странным, сладким,
возбуждающим и дразнящим.
Ты чувствуешь мир, как свою кожу.
Ты выходишь из мира.
Ты кончаешь со мной.
Ты умеешь летать, как аэроплан.
Если нет ни бога, ни человека,
я прошу у тебя лишь одного —
полного
отчуждения.
Луна росла, и мне казалось,
я вижу, как среди темноты
с вершин катились города,
как на море начинали биться
лодки гигантских орхидей.
Как на площади неземной
по-особенному чисты —
неслышимые ангелы,
все с именами чужих.
И поэтому глядят с самолетами
на мир с высоты,
и поэтому деревья в
райских садах растут и пахнут.
И мужчина с лохматой головой
покоряет
небо.
И с его ребяческой грацией
на землю падает ночь.
Он уходит из песни.
Прощай.
Не говори — ты кончишь,
но не произноси: ты —
уйдешь.
Я так люблю тебя,
что руки срываются,
когда я говорю тебе:
— Ты кончишь!
Мы с тобой играли в «велосипед»,
в «снежки»,
в «ладушки».
Научились создавать сладкие блюда,
понимать душу чужого
и писать о нем стихи.
Но что толку? Мы чужие.
Мы ушли из песни.
И теперь мы понимаем: нет,
я не кончу!
На кладбище, под луной,
там, где кресты в тени узорчатой,
я приду к тебе сегодня. |