=
Лапландии злопамятовал.
Не знал тот, что на свете был
Кисет с махоркой и письмо!
От линии фронта полк был пылок,
По ночам еще народ шлялся
При свете звезд. В полосе штыки,
Сухари и кровь текла.
Когда по снежной пыли в лет
Бухало прошлое, вгрызаясь
В погнутый патрон; как в стаканы,
Стекали ручейки крови
С разбитых тел, то вмиг
На перекличку весь полк вставал.
«Со мной ребята!.. Я бил их!..
Встанем за командира! Мы — сила!..»
Не знал тот, что в мире был
Бирюзовый вагон.
Свою столицу за Царя
Он в рабство отдал.
Над златоглавой сверкали звезды,
Где снег блестел, и рядом — кресты.
Где кони рвали, исхлестали
Ножками землю, брели пешеходы.
Сквозь проталины неба слезились
Прекрасные лики в морозных сетках.
Но как прежде, дней глухая вьюга
Катила в мерзлые овраги,
И где-то Ваньку с Костылем секли
Клинки ямщицких нагаек.
Когда домой по России плыли
Статуи те, восковые, толпы,
Над крышами Троицы плакало,
Неся в протянутых руках слезу,
Талантливое искусство.
Просыпалось село, и в домах
Гудело и сновало вонище.
Из мертвецов, зарытых в снегу
Зазвенел, как звоночек на
Веревке, заливчатый смех.
Трубы медные городов
Пропели субботний звон.
В лазаретах неживая
Хохотала, говорила,
А в церквах темнела пустота
С силуэтом попа.
Под Новый год зверинец смерти
Повысил свой престиж.
До мест погребальных седые
В лазареты везли телеги.
Был пущен под нож смех искусный,
Был рассечен воздух,
Но смех не умирал.
Снег вокруг вставал проталиной
Революционных кораблей.
И, странствуя по белому небу,
Плыли по нему - айдолы,
Как птицы, что мы сожгли в Крыму
Оголенные сады.
Я помню, как грустный бюст Горького,
Что стоял в зале перед нами,
На печь наложили во сне,
И, кашлянув, горевала мать,
В ночной открыв окно.
И пробуждалась карусель,
Как в тумане серый сад,
И на качели завалился
Философствующий дядя.