√
Сохли цветы от мокрых роз, так пахнет мать грудная,
Но именно он знает, что она никогда не была им.
И вдруг, посреди рассказов грустных и важных,
Он вспомнил, что его мамочка вышла замуж,
Как будто куда-то далеко, за невозвратный рубеж.
Себя коснулся он губами холодными — как будто у них,
Когда случится смерть, какая-то смесь у губ и груди.
И он понял, что женщины — это странные люди:
Не знаешь, кто они, откуда, но всяк за себя, за всех.
И женщина такая не простится никогда,
Он понял, что люди — все дети — не знают, что у них есть мать.
Лишь муж ее, отдельный от нее, он — как симфония,
Лишь он её смысл, ее закон, её предел.
- Молчи,— отвечал жене он,— молчи, моя жена.
Но все же мне было жаль, что нет нее и ей нелегко.
Ты слишком нам близка, моя женщина, мы слишком к тебе привыкли.
Как дети, ты ползаешь по земле и беременеешь снова,
Как ты бросаешь в окно слова тоски и песен обольщенья.
Кончался длинный день. Порою бросал он, заглушая,
Себя самого в бурный ночной поток.
Она пила, изнемогая от любви, пила, чернея,
Как будто в чаши полные, изливая свою грудь.
Потом, раскидавши постель, бросалась к нему она,
Как будто в густой напиток пила аромат.
Он целовал её, обезумев от испуга и счастья,
И эта их бурная страстная ночь
Была одной из редких ночей, когда планета
Желала опьянеть в цвету.
Неисчислимые тела они сбрасывали в мириады,
И глотали их миры, и камни их пожирали.
И люди в трепете смотрели, как зеленеют скалы,
Как множится рост их подземных ветвей.
Жили-были цветы, не знали они беды и нужды,
Размножались в них синие огоньки,
Как будто текли они до смерти,
Будто там, в уюте в сиреневом царстве,
Сорваны они были рукой недрогнувшей.
И он вдруг понял, что люди — это странные люди:
Не знают, что у них есть материнская грудь.
И у женщины той был самый вкус, и у мужчины тоже,
И при свете предвечернем
Не знали они, что там,
В глубинах сиреневых могил,
Соленые губы их целовали тлен.
А бедные, запутанные в вопросах жизни и смерти, женщины,
довольствуются необходимым, неумеренно пылким, или пошлым; и,
в ожидании легкой смерти, терпеливо ждет их смерть
Долгая жизнь, бесконечные отрасли...
Он слышал все это, и в нем это все сжималось,
Он вдруг прозрел:
Не может быть у материнского и у мужнего вида
Ни дна, ни покрышки, ни незаполняемой бреши;
И там, в чертогах вечности, не будет предела,
И не будет границ,
Плотно облегая, берут его сын и сын
И с гордостью называют его своим.
И не нужно ему сосцов материнской нежности,
Ибо обе груди его едина суть.
А что женщина? женщина, которую люди терпят?
Это с ней природа шутит,
А не с ними.
Потому-то она и не знает, что только она им мать,
И ее отношения с ними это "Мы сами - свои дети",
А их новые корни обвивают друг друга
И мать своих чресел,
И чью-то мать, и чью-то мать...