§
Я как-то сняла на лето
себя и внука из дома —
и спит малыш, а я горю,
лежа на кровати.
Какая воля и сила!
Какая необъятность!
Мне тысяча лет, как есть!
На месте дачного пола —
кольца змеи, у самой
костяной обруч шлема.
«На битву с Тором и Нидхёггом
идти», — думаю я.
Бревно на плечах скрипит —
а я теперь готовлю
в себя непобедимость,
как чашу Рагнарока.
И в голове моей спящей
подрагивают волны
мощь Тора и мощь Нидхёгга
я вижу ясно как днем.
С утра сверкает небо,
в предрассветной тишине
в лазури сияют руны,
молнией спиленные.
Мне кажется, что моя
плетеная колыбель
вдруг оторвется и станет
вихрем, воспарившим к тучам.
Лишь только черный шлем,
тень копья, щит и мохнатка —
вот что еще осталось.
Сверкнувший, как удар,
битва началась! И славно!
Уж сердце мое-то бьется
сильнее любых коней!
Я прохожу мимо стран —
печеный и сладкий хлеб
созрела я для битвы.
Издевательски смеются
о наших глупых трудах
насмешливые тролли
и плачут, глядя вслед,
подземные тролли!
Держа дубину и щит,
вижу руны под ногами,
в дыму колыхаясь.
Их слышу в воздухе сыром,
и в лунных своих
волшебных снах,
меняющих мой облик,
их явственно различаю.
И думаю я опять,
что выйду из любой беды,
но пока — пусть боги спят —
он ведает, что творит.
Бой не так далек.
Начинается ветер
вьюги и снега.
Поет со мной петух,
а в наступившей мгле
клонятся серые ели.
Я помню утренний разговор:
"Готовься. Сегодня
всё должно решиться".
И вышла я на рассвете
и пошла одна по миру
к седым мохнаткам и деревьям,
и теремам,
нарубленным из топора.
Там пели птицы, и орали
рабы,
и горели факелы в термах.
Там были замки и домики,
и злые псы,
и пышные ворота,
на которых сидели
заморские твари.
Скрипели телеги,
и валились с треском копья,
и в облаках парила
птица-тройка
в серебряной упряжке.
Она летела медленно
на серебряных крыльях,
на золотых
конях,
в золотой одежде.