'
«Он был чудовищным тупицей, который никогда не мог говорить. Все, что он говорил, было бессмысленно. Было нечто нечеловеческое, что-то медвежье в его лице» (Там же. С. 21).

Правда, Зубрила-Костолом при этом занимал незавидное положение в отделении. «Смешно. Два умалишенных. Две пары противоположных взглядов. Два недруга, которые косятся друг на друга и приходят в ярость. Можно ли найти более нелепую пару, чем эти двое!» (Там же. С. 158).

– А что это за чучело ты называешь Костоломом?
– А вот этого я не понимаю. Костолом может быть только однофамильцем, но не человеком.

Его фамилия может быть только у кого-нибудь из санитаров, у дежурной сестры, у санитара-прислуги, я уже не знаю у кого. Или это такой же человечек, как все мы, только он намного больше и сильнее нас.
Обыкновенно каждый из нас связан с этим раненым и о нем ежедневно, ежедневно думает. Можно спокойно ставить чашку на стол, в то время как он читает. Но тогда получается ненормально. Как будто тебе грозит не выздоровление и не смерть, а еще что-то.

И не то, что можешь писать или звонить по телефону. Понимаешь, это не «про любовь» или «просто позвонить», а связано с сознанием, что ты под надзором. Это довольно трудно объяснить, не мне тебе объяснять. Можно, наверное, и совсем подойти, совсем близко подойти к тому, кто лежит на другой стороне стола. Но тогда возникает какое-то мучительное раздвоение. И то, что он читает, начинает казаться твоим собственным или очень похожим на него чтением. Да, именно раздвоение, как будто бы это ты сам читаешь то, что читает он, а не наоборот.

О чем он думает? О чем ты думаешь? Я не могу читать эти страницы без боли.
Это мы, мы оба думаем о тебе, как будто ты лежишь там, в палате. У каждого свои заботы, у каждого своя боль. Это похоже на обсуждение политики или ситуации в каком-нибудь государстве. Но ведь это же просто книжная страница.
Как будто читаем чужие мысли, чью-то историю. Не стесняйся, здесь никого нет, все нас сейчас не слышат, не видят.
А про что он думает? Я не могу понять.