+
Облегчить страдания человека при
падении
именно в этот
момент можно, лишь отыскав его причину.
На вопрос «Кто ты?»
пациент отвечает не сразу:
— А это не все равно?
— К примеру, —
отвечаешь ты.
Пациент выбирает фамилию.
— Иванов.
По весу
предполагаемого тела, с учетом
последующего
падения
и лечения,
можно прикинуть и дату смерти, и установить
местоположение трупа.
Такая возможность тебе предоставляется.
Пациент добровольно показывает это.
Встает профессор и тычет пальцем в карту
старшего брата.
(Не называю имени
пациента. Ведь, допустим, здесь нет
—
я ведь не назову его)... Выспрашивает,
где лежит тело. Не подает вида.
Просто открывает ящик стола,
вдруг пальцами, задевающими столешницу,
стучит по ней. Словно школьник, в классе
важно указывающий на заданный урок.
Он может догадаться. Он все-таки
профессор.
Начинается разговор,
начинается спор. И опять оба встают
у карты. И на карте,
в верхней части, где склон, показывают их
движущиеся точки.
Здесь у меня нет ничего. С сегодняшнего дня
Я существую лишь здесь.
Это действительно так, это поистине так.
Ничто, кроме моей воли, не нарушает этой
роли.
Если же я с кем-нибудь заговорю, я не имею права
заставить людей поверить в то, что я говорю.
Если я покажусь с кем-нибудь на людях, меня
не могут назвать гомосексуалистом, поскольку я
здесь, в этом мирке.
Мы просто случайно родились на свет,
и если кто-то сделал меня собой
и сам сделался собой, мне
не следует жаловаться и жаловаться на других.
Могу ли я
жить на солнце? Быть
на поле брани? Уступить свои титулы любому
гетеру, как «профессор университета»?
Мы сами знаем, когда нами правит порядок.
Люди уже не раз пытались определять этот
закон. Они выражали его в формуле: "все всегда
должно быть как раз наоборот".
Эта формула - это излюбленный метод
неудачи и смерти, суеверия и магнетизма,
и в самых туманных его выражениях ощущается
и жалкое, и наглое бесстыдство.
Но стоит ли сразу серьезно реагировать на
его зов?
В ответ только слышится: я не один.
Я часть моего мира,
а не толпа, иначе я не могу ее слышать,
знать ее голоса, ей
возвращать, платить, их пережевывать,
просеивать - в одном и том же блюде
меньше или больше. Мне не
нужно двигаться, прыгать или бежать,
и я не должен никого
касаться, кроме как тех, кто ближе всего,
но я знаю, что это, наверно, ошибка
как раз моя собственная, когда я говорю:
я — это они, а они - это я.
Давно уже
дезинтеграция среди глыб аутизма
принадлежит к их числу.
Но если мне необходимо это
незаменимое знание, нужно, чтобы во мне
было что-то главное - что-то, что поможет мне
остаться собой. Тогда я должен сохранить себя,
должен удержать
запах того солнца, которое угаснет завтра,
вернуться к мысли о том, что меня создали
не те, кому предназначалось мне место, но я
сам, и стать до конца им чужим.
И тогда я не смогу сказать:
"Я такой же, как ты, и поэтому мне
не нужно становиться чем-то другим"
и, с насмешкой глядя на них, вдруг воскликну:
"Меня создали, не так ли? И вы меня не
любите?"
Меня ждут дела, дела - все
в меру возможностей.
Я не хочу иметь ничего общего с
этим человеческим круговоротом.
Я мог бы еще подумать, что в этих вопросах
универсальность еще более недостижима,
но это - глупость, и вы знаете это.
Потому что я,
насколько могу судить, -
само себя выдумал.
У меня нет документов.
Я не буду их искать.
Это не обязательно.