|
|
Пишет u_96 (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} u_96)@ 2005-11-18 06:37:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
"ЧЁРНЫЙ ЯНВАРЬ". Воспоминания русского морского офицера о бакинской резне 1991-го года. Окончание.
Часть I - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Часть II - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Часть III - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Меня скрутили и силой затолкали в микроавтобус. Второй микроавтобус с бандитами, напавшими на меня первыми, стоял рядом. По дороге мне устроили экзамен по знанию азербайджанского языка с целью выявить мое «армянское происхождение».
На вопросы я не отвечал, заявив, что не знал и не желаю знать их язык, потому что не понимаю, о чем и с кем на нем можно говорить.
Привезли меня во двор клуба им. Дзержинского, там у них МО размещалось. Во дворе ждали еще с десяток бандитов, составляющих цвет их национальности гвардии. Как только я вышел из микроавтобуса, все набросились на меня.
Спасало только то, что в своем рвении они мешали друг другу, и мне только выбили пальцы на руках, так что я почти месяц не мог удержать ими ручку.
От такой толпы не отобьешься, оставалось просто прикрывать голову от ударов коваными ботинками.
Избиение прекратил вышедший на крыльцо человек в форме полковника, оказавшийся начальником разведки.
Так я попал в ГРУ Азербайджана. Полковник долго рассматривал мои документы:
- Назовите свои настоящие имя и фамилию.
Я только пожал плечами.
- Врет! – вмешался бадаловский приятель, - Я его знаю! Это Саркисян Армен Суренович! А документы ему заменили, чтобы мы его не пристрелили! Эти русские заодно с армянами.
Полковник поворачивается ко мне и смотрит вопросительно.
- Если ваша разведка будет пользоваться информацией провокаторов и подонков, то я вам не завидую, - сказал я.
Лейтенант принялся рвать из кобуры пистолет.
- Что, выкидыш ишачий, - шагнул я к нему, - очень убить хочется? Да будь у меня пистолет, ты бы сейчас в углу визжал и о пощаде молил! А против безоружного ты, конечно, герой. Так вот, я всегда говорил и теперь говорю, что армяне вас, как сраных котов, выдерут.
В кабинет вошли еще двое: один в форме полковника, второй в гражданском. Они оказались из отдела внешних связей (или что-то вроде этого) и увели меня к себе. Видимо, для разведки я интереса не представлял. Там со мной разговаривали вежливо, а полковник все повторял:
- Сука Горбачев! Какую страну развалил!
О содержании беседы предлагаю судить вам. Начали опять с обыска. Обнаружив кортик, обыскивающий немедленно его спер.
- Верните кортик! – возмутился я. – Или вы полагаете, что с ним я буду опасен для вашей национальной гвардии?!
- Не волнуйтесь, - успокаивает тот, что в гражданке. – Мы все вам вернем, если для этого будут основания.
Дальше допрос шел по накатанной колее, то есть они пытались выяснить мое происхождение. В чемодане среди документов обнаружилось свидетельство о рождении, свидетельство об окончании восьми классов, аттестат зрелости, комсомольский и партийный билеты.
И во всех в графе «национальность» стояло – русский.
Допрашивающие разочарованы, но не успокаиваются и звонят в адресный стол.
Там они получают неутешительный ответ: мать, сестра и я – все, как назло, русские.
Тут я говорю им, как бы между прочим, что о готовящемся нападении знал и сообщил о нем командующему и прокурору флотилии подполковнику Сапожникову.
После этого меня под конвоем двух автоматчиков отправляют в коридор, чтобы без помех посовещаться. В коридоре охрана затевает игру, суть которой заключается в следующем: они, по возможности незаметно, отстегивают магазины, придерживая их пальцами, передергивают затворы, целятся в меня и нажимают на спусковой крючок. Раздается щелчок. Играющие улыбаются и повторяют трюк. Опасность в том, что при недостаточном отжатии магазина может быть дослан патрон в патронник, и тогда вместо щелчка раздастся выстрел.
Они надеются увидеть на моем лице страх.
Через какое-то время меня вызывают в кабинет и сообщают, что, пока идет проверка данных обо мне, им хочется узнать, почему я не хочу служить суверенному Азербайджану, хлеб которого ел все это время.
Я им немедленно и очень кратко объяснил, что чужого хлеба никогда не ел и не считаю себя чем-то им обязанным, и на будущее их «суверенного Азербайджана» мне, как бы это помягче, плевать.
Меня снова отправляют в коридор. Охранники возобновляют игру, а их начальники в это время звонят прокурору флотилии и интересуются тем, был ли я у него и что говорил.
Сапожников заявил им, что справок по телефону не дает, спросил, не у них ли я, и, получив отрицательный ответ, повесил трубку.
Вот такие дела.
Через несколько минут меня вызывают в кабинет и говорят:
- Все подтвердилось! Расстрелять!
Меня ведут в подвал, где инсценируют расстрел холостыми патронами. Завязать глаза я не дал и пощады просить не стал. Через некоторое время инсценировку повторили с прежним результатом.
Я тогда понял, что живым они меня не выпустят, и решил показать им, что смогу умереть достойно. Около двух часов ночи меня опять передали милиции.
- Кортик верните, - потребовал я на прощанье.
- Оружие вывозить из республики запрещено! – заявили мне с важным видом. – Да и вряд ли он тебе понадобится.
- Помяните мое слово, - сказал я им, - армяне разобьют вас, потому что они воюют, как солдаты, а вы – как шпана!
Прибывший за мной широкоплечий майор угрюмого вида, фамилию которого я не стану называть, поскольку не уверен, что ему простят человеческое поведение, был начальником уголовного розыска одного из городских райотделов. В коридоре толпились напавшие на меня бандиты, и нам пришлось пройти сквозь строй. Они выкрикивали угрозы и оскорбления в мой адрес.
- Не обращайте внимания на этих скотов, - тихо сказал майор, чем очень удивил меня.
В райотделе меня сразу отвели к начальнику, вернее, к исполняющему обязанности начальника. Подполковник, фамилию которого я не стану называть по той же причине, спросил удивленно:
- Это ты, что ли, арестованный террорист?
Я кивнул. Мы несколько раз встречались с ним, когда он служил в Баиловском райотделе. Наши архаровцы время от времени попадали в милицию, приходилось ходить туда разбираться, там мы и встречались. При мне подполковник позвонил прокурору республики, сказал, что знает меня лично и на этом основании не станет сажать меня в камеру к уголовникам.
- Ты его и в тюрьму посадишь! – заявил прокурор.
- Его сажать не за что!
- Найдем за что!!! – изрек прокурор и бросил трубку.
- Не унывай, - сказал подполковник. – Завтра я сам к прокурору съезжу. А пока посиди в кабинете начальника уголовного розыска.
С майором мы пили чай, он старательно избегал встречаться со мной взглядом и наконец сказал:
- Мне стыдно за то, что творит мой народ! Как офицеру перед офицером стыдно! Не думай, что мы все такие. На, ознакомься – и протянул лист бумаги.
Это был донос, написанный Бадаловым уже после моего задержания. Он писал, что от возмездия пытается скрыться злейший враг азербайджанского народа, которого обязательно следует убить, потому что он притеснял подчиненных азербайджанцев, а честнейшего и достойнейшего азербайджанца мичмана Керимова даже пытался посадить в тюрьму по обвинению в воровстве, и что, наконец, едет сей злобный враг в Самару для того, чтобы бороться там против азербайджанцев, ну и, конечно же, там сообщалось о моем тщательно скрываемом армянском происхождении.
- Тебя никто задерживать официально не собирался, - поведал майор. – Хотели просто вывести за город и убить. Отсюда ты уже перевелся, на новое место еще не прибыл, так что не скоро хватились бы. Спасло тебя то, что ты сопротивление оказал, привлек внимание людей. А огласка им была ни к чему. Они и сейчас у райотдела пасутся, и если ты выйдешь, попытаются тебя убить.
Потом майора куда-то вызвали, и меня перевели в комнату, расположенную за дежуркой.
Там уже сидели квартирный вор, пьяный дебошир, наркоман и проститутка.
Там же заступающие на патрулирование милиционеры получали рации и оружие.
Слух о моем происхождении, видимо, получил широкое распространение. Милицейские сержанты открыто грозили мне расправой.
Но были и исключения. Мимо нас несколько раз прошел пожилой старшина; стараясь, чтобы не заметили сослуживцы, он подавал мне какие-то знаки. Я не обратил на него внимания, но, когда он ушел, проститутка шепнула мне:
- Слушай, моряк! Этот старшина что-то положил тебе в стол.
В столе обнаружился кусок хлеба с сыром. Старшина отдал мне половину своего обеда. Есть такие азербайджанцы, у них, как правило, много детей, живут они на одну зарплату, а значит, небогато. Так что его поступок дорогого стоит. Его дар мы разделили на всех сокамерников.
На следующий день ни подполковника, ни майора не было, и меня посадили в камеру.
Уголовников моя персона не заинтересовала, они даже не спросили, как я попал в их компанию.
Зато я узнал кое-что о месте своего пребывания. Оказывается, в этом здании до революции располагалась жандармерия и при ней внутренняя тюрьма.
Уголовники рассказали, что бежать отсюда удалость только однажды, и этим смельчаком был Сталин. Говорили они это с восхищением. Информация не обнадеживала, но нужно было отсюда выбираться. Ни есть, ни пить не давали.
Через сутки появился подполковник и сказал, что прокурор распорядился отправить меня в Самару, но сегодня рейса нет, так что мне придется посидеть до завтра. Я не очень этому поверил, потому что меня заперли в комнате, видимо, бывшей раньше камерой. На окне изнутри толстая решетка, снаружи ставни, толстая дубовая дверь. Судя по всему, комнату ремонтировали, из стены и потолка торчали оголенные провода, из обстановки только забрызганный известью письменный стол и старое сломанное кресло. В те годы я довольно хорошо видел в темноте. И немедленно обследовал комнату. В столе я обнаружил телефон. Он работал.
Позвонил оперативному дежурному тыла, рассказал обо всем и попросил доложить об этом командующему, прокурору и начальнику особого отдела.
Время шло – помощи все не было.
К середине дня за мной пришел подполковник. Мы вышли во дворик и остановились перекурить. Дворик глухой, выход только один – ворота, охраняемые двумя милиционерами. Незаметно не проскочить.
Тут подполковника кто-то позвал, он и пошел, а я внаглую направился к воротам. Милиционеры видели, как я мирно беседовал с их подполковником, и потому на меня внимания не обратили. Так я оказался на свободе. Не успел я отойти на пару кварталов, как возле меня резко затормозил милицейский УАЗ.
- Садись, подвезу, - предложил уже знакомый мне майор.
- Нет уж! Я лучше сам!
- Садись, садись. Я тебя до флотилии подброшу, потом твой билет на сегодняшнее число обменяю. А ты с начальством договорись, чтобы пару человек с оружием и машину дали. На тебя ведь охота не закончилась. Я тоже с вами поеду. В таком составе они напасть на нас не посмеют.
В рубке оперативного тыла моему появлению удивились. Дежурный капитан 3 ранга Винский был занят плетением сети и, оторвавшись на несколько минут, поведал, что вводную по моему звонку отработал, но результаты были неутешительны: Франчук был крайне недоволен тем, что его тревожат в выходной, сказал, что выручать попавших в неприятное положение не входит в его обязанности и рекомендовал обратиться в комендатуру. Командующий приказал разыскать прокурора и поручить ему разобраться со случившимся; прокурор долго причитал, что он не адвокат, а совсем даже наоборот, но буквально минут десять как отправился мне на выручку.
Вернулись они примерно через час, привезли мой билет на самолет. Майор сдал старый билет и, доплатив из своего кармана, приобрел новый, еще раз передав через них предложение о сопровождении меня в аэропорт.
Прокурор под мою диктовку написал рапорт о случившемся, в том числе об изъятии у меня кортика, на имя командующего (сам я из-за выбитых пальцев писать не мог).
- Скажи спасибо, что жив остался! – высказался прокурор по поводу пропажи кортика и пообещал во всем разобраться.
Еще пообещали сообщить в Самару о причине моей задержки.
Командующий распорядился отправить меня на гидрографическом судне, уходящем в тот день в Махачкалу, а добираться дальше предоставил мне самостоятельно.
- Оружие ему да еще пару сопровождающих? Еще чего! – сказал он. – А если эти все-таки нападут? Будет перестрелка. А отвечать мне? Нет уж, увольте!
Тут нелишне будет заметить, что при отправке своего личного имущества он на охрану и сопровождение не скупился.
А чтобы я не вздумал разбираться с Бадаловым, он велел сопроводить меня на гидрограф и никуда с него не выпускать. По пути на гидрограф мы и встретили ЧВСа и начальника особого отдела.
Для соблюдения формальностей меня остановили и поинтересовались случившимся. Но стоило мне сказать, что захватили меня по доносу Бадалова, как командующий перебил меня:
- Это все не важно! Вы лучше скажите, почему вы не бриты и не стрижены!
- Я, товарищ командующий, между прочим, из тюрьмы вышел!
- Ну и что? Знали, что, может быть, с командующим придется встречаться, могли бы и в парикмахерскую зайти! Может, вам денег дать, если у вас нет?
Очень хотелось в морду ему дать. Видимо, это желание явно отразилось на моем лице, и особист Гера Угрюмов, хорошо меня знавший еще по училищу, на всякий случай встал между нами.
- Иди на гидрограф, - сказал он. – Я скоро приду, и все мне расскажешь. С этим подонком мы разберемся.
- Били? – поинтересовался ЧВС, поскольку должность обязывает. Получив утвердительный ответ, он, кажется, сразу обо мне забыл.
Только к вечеру следующих суток я оказался в Махачкале. Билетов на Самару не было, удалось вылететь в Волгоград, да и то лишь на следующий день.
Здание аэропорта в Волгограде было забито людьми до отказа, присесть негде, и почти всем, как назло, нужно в Самару. Дежурный помощник военного коменданта – лейтенант из двухгодичников вначале хорохорился: «Много вас здесь, а я один», - но после того как я взял его за грудки и слегка встряхнул, пообещал сделать все возможное.
И не обманул.
Вскоре меня вызвали в кассу, где я и приобрел билет на ночной рейс.
Денег оставалось только на автобус от аэропорта до Самары. Неожиданно захотелось есть.
Пишу «неожиданно», потому что на гидрографе я ни есть, ни спать не мог, видимо, сказывалось нервное напряжение. Неподалеку, прямо на полу расположилась большая компания, человек десять мужчин и одна женщина. Они спокойно выпивали и закусывали, как на пикнике, пока не увидели, что я приобрел билет. Тотчас же трое подошли ко мне.
- Офицер не откажется уступить билет даме! – заявил один из них.
И тут меня прорвало, наступил предел выдержки, и я излил на них всю скопившуюся за последнюю неделю злость. Они явно не ожидали такой реакции, явно поняли, что имеют дело с чем-то выходящим за рамки обыденного, и повели разговор совсем в другом тоне. Узнав, что я опаздываю к новому месту службы уже на неделю, потому что сидел в азербайджанском плену, нефтяники, а это была именно бригада нефтяников-вахтовиков, возвращающаяся из Тюмени, потащили меня к себе и стали угощать. От первого же стакана голова закружилось и тело обмякло. Кажется, в таких случаях говорят, что наступил предел физических сил.
В Самару мы прилетели около пяти часов утра, и сразу выяснилось, что на оставшиеся у меня деньги нельзя купить ничего, кроме коробка спичек.
Получал я их до либерализации цен, а прилетел после.
Вот и получалось, что пока я мыкался в тюрьме и в дороге, меня в очередной раз обокрали, не оставив даже на автобус. О вкладе в сбербанке я уже не говорю. Тут вообще получилось, что двадцать лет я прослужил на кораблях, как говорится, «за компот».
Водитель автобуса, увидев выражение моего лица, когда он назвал новую цену за проезд, все понял и взял меня бесплатно.
Дома (мать тогда жила в полуподвальной квартирке, списанной как непригодная для проживания), наскоро приведя себя в порядок, я отправился в облвоенкомат.
Так эта история и закончилась.
Вот и все, что я знаю о событиях 19 января в Баку и обо всем, что было после.
В Азербайджане эта дата называется «Черный январь». В этот день принято рассказывать о «бесчинствах Советской Армии над мирным азербайджанским населением» и возлагать цветы к памятникам.
Часть I - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Часть II - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Часть III - см. http://www.livejournal.com/users/u_96/26
Меня скрутили и силой затолкали в микроавтобус. Второй микроавтобус с бандитами, напавшими на меня первыми, стоял рядом. По дороге мне устроили экзамен по знанию азербайджанского языка с целью выявить мое «армянское происхождение».
На вопросы я не отвечал, заявив, что не знал и не желаю знать их язык, потому что не понимаю, о чем и с кем на нем можно говорить.
Привезли меня во двор клуба им. Дзержинского, там у них МО размещалось. Во дворе ждали еще с десяток бандитов, составляющих цвет их национальности гвардии. Как только я вышел из микроавтобуса, все набросились на меня.
Спасало только то, что в своем рвении они мешали друг другу, и мне только выбили пальцы на руках, так что я почти месяц не мог удержать ими ручку.
От такой толпы не отобьешься, оставалось просто прикрывать голову от ударов коваными ботинками.
Избиение прекратил вышедший на крыльцо человек в форме полковника, оказавшийся начальником разведки.
Так я попал в ГРУ Азербайджана. Полковник долго рассматривал мои документы:
- Назовите свои настоящие имя и фамилию.
Я только пожал плечами.
- Врет! – вмешался бадаловский приятель, - Я его знаю! Это Саркисян Армен Суренович! А документы ему заменили, чтобы мы его не пристрелили! Эти русские заодно с армянами.
Полковник поворачивается ко мне и смотрит вопросительно.
- Если ваша разведка будет пользоваться информацией провокаторов и подонков, то я вам не завидую, - сказал я.
Лейтенант принялся рвать из кобуры пистолет.
- Что, выкидыш ишачий, - шагнул я к нему, - очень убить хочется? Да будь у меня пистолет, ты бы сейчас в углу визжал и о пощаде молил! А против безоружного ты, конечно, герой. Так вот, я всегда говорил и теперь говорю, что армяне вас, как сраных котов, выдерут.
В кабинет вошли еще двое: один в форме полковника, второй в гражданском. Они оказались из отдела внешних связей (или что-то вроде этого) и увели меня к себе. Видимо, для разведки я интереса не представлял. Там со мной разговаривали вежливо, а полковник все повторял:
- Сука Горбачев! Какую страну развалил!
О содержании беседы предлагаю судить вам. Начали опять с обыска. Обнаружив кортик, обыскивающий немедленно его спер.
- Верните кортик! – возмутился я. – Или вы полагаете, что с ним я буду опасен для вашей национальной гвардии?!
- Не волнуйтесь, - успокаивает тот, что в гражданке. – Мы все вам вернем, если для этого будут основания.
Дальше допрос шел по накатанной колее, то есть они пытались выяснить мое происхождение. В чемодане среди документов обнаружилось свидетельство о рождении, свидетельство об окончании восьми классов, аттестат зрелости, комсомольский и партийный билеты.
И во всех в графе «национальность» стояло – русский.
Допрашивающие разочарованы, но не успокаиваются и звонят в адресный стол.
Там они получают неутешительный ответ: мать, сестра и я – все, как назло, русские.
Тут я говорю им, как бы между прочим, что о готовящемся нападении знал и сообщил о нем командующему и прокурору флотилии подполковнику Сапожникову.
После этого меня под конвоем двух автоматчиков отправляют в коридор, чтобы без помех посовещаться. В коридоре охрана затевает игру, суть которой заключается в следующем: они, по возможности незаметно, отстегивают магазины, придерживая их пальцами, передергивают затворы, целятся в меня и нажимают на спусковой крючок. Раздается щелчок. Играющие улыбаются и повторяют трюк. Опасность в том, что при недостаточном отжатии магазина может быть дослан патрон в патронник, и тогда вместо щелчка раздастся выстрел.
Они надеются увидеть на моем лице страх.
Через какое-то время меня вызывают в кабинет и сообщают, что, пока идет проверка данных обо мне, им хочется узнать, почему я не хочу служить суверенному Азербайджану, хлеб которого ел все это время.
Я им немедленно и очень кратко объяснил, что чужого хлеба никогда не ел и не считаю себя чем-то им обязанным, и на будущее их «суверенного Азербайджана» мне, как бы это помягче, плевать.
Меня снова отправляют в коридор. Охранники возобновляют игру, а их начальники в это время звонят прокурору флотилии и интересуются тем, был ли я у него и что говорил.
Сапожников заявил им, что справок по телефону не дает, спросил, не у них ли я, и, получив отрицательный ответ, повесил трубку.
Вот такие дела.
Через несколько минут меня вызывают в кабинет и говорят:
- Все подтвердилось! Расстрелять!
Меня ведут в подвал, где инсценируют расстрел холостыми патронами. Завязать глаза я не дал и пощады просить не стал. Через некоторое время инсценировку повторили с прежним результатом.
Я тогда понял, что живым они меня не выпустят, и решил показать им, что смогу умереть достойно. Около двух часов ночи меня опять передали милиции.
- Кортик верните, - потребовал я на прощанье.
- Оружие вывозить из республики запрещено! – заявили мне с важным видом. – Да и вряд ли он тебе понадобится.
- Помяните мое слово, - сказал я им, - армяне разобьют вас, потому что они воюют, как солдаты, а вы – как шпана!
Прибывший за мной широкоплечий майор угрюмого вида, фамилию которого я не стану называть, поскольку не уверен, что ему простят человеческое поведение, был начальником уголовного розыска одного из городских райотделов. В коридоре толпились напавшие на меня бандиты, и нам пришлось пройти сквозь строй. Они выкрикивали угрозы и оскорбления в мой адрес.
- Не обращайте внимания на этих скотов, - тихо сказал майор, чем очень удивил меня.
В райотделе меня сразу отвели к начальнику, вернее, к исполняющему обязанности начальника. Подполковник, фамилию которого я не стану называть по той же причине, спросил удивленно:
- Это ты, что ли, арестованный террорист?
Я кивнул. Мы несколько раз встречались с ним, когда он служил в Баиловском райотделе. Наши архаровцы время от времени попадали в милицию, приходилось ходить туда разбираться, там мы и встречались. При мне подполковник позвонил прокурору республики, сказал, что знает меня лично и на этом основании не станет сажать меня в камеру к уголовникам.
- Ты его и в тюрьму посадишь! – заявил прокурор.
- Его сажать не за что!
- Найдем за что!!! – изрек прокурор и бросил трубку.
- Не унывай, - сказал подполковник. – Завтра я сам к прокурору съезжу. А пока посиди в кабинете начальника уголовного розыска.
С майором мы пили чай, он старательно избегал встречаться со мной взглядом и наконец сказал:
- Мне стыдно за то, что творит мой народ! Как офицеру перед офицером стыдно! Не думай, что мы все такие. На, ознакомься – и протянул лист бумаги.
Это был донос, написанный Бадаловым уже после моего задержания. Он писал, что от возмездия пытается скрыться злейший враг азербайджанского народа, которого обязательно следует убить, потому что он притеснял подчиненных азербайджанцев, а честнейшего и достойнейшего азербайджанца мичмана Керимова даже пытался посадить в тюрьму по обвинению в воровстве, и что, наконец, едет сей злобный враг в Самару для того, чтобы бороться там против азербайджанцев, ну и, конечно же, там сообщалось о моем тщательно скрываемом армянском происхождении.
- Тебя никто задерживать официально не собирался, - поведал майор. – Хотели просто вывести за город и убить. Отсюда ты уже перевелся, на новое место еще не прибыл, так что не скоро хватились бы. Спасло тебя то, что ты сопротивление оказал, привлек внимание людей. А огласка им была ни к чему. Они и сейчас у райотдела пасутся, и если ты выйдешь, попытаются тебя убить.
Потом майора куда-то вызвали, и меня перевели в комнату, расположенную за дежуркой.
Там уже сидели квартирный вор, пьяный дебошир, наркоман и проститутка.
Там же заступающие на патрулирование милиционеры получали рации и оружие.
Слух о моем происхождении, видимо, получил широкое распространение. Милицейские сержанты открыто грозили мне расправой.
Но были и исключения. Мимо нас несколько раз прошел пожилой старшина; стараясь, чтобы не заметили сослуживцы, он подавал мне какие-то знаки. Я не обратил на него внимания, но, когда он ушел, проститутка шепнула мне:
- Слушай, моряк! Этот старшина что-то положил тебе в стол.
В столе обнаружился кусок хлеба с сыром. Старшина отдал мне половину своего обеда. Есть такие азербайджанцы, у них, как правило, много детей, живут они на одну зарплату, а значит, небогато. Так что его поступок дорогого стоит. Его дар мы разделили на всех сокамерников.
На следующий день ни подполковника, ни майора не было, и меня посадили в камеру.
Уголовников моя персона не заинтересовала, они даже не спросили, как я попал в их компанию.
Зато я узнал кое-что о месте своего пребывания. Оказывается, в этом здании до революции располагалась жандармерия и при ней внутренняя тюрьма.
Уголовники рассказали, что бежать отсюда удалость только однажды, и этим смельчаком был Сталин. Говорили они это с восхищением. Информация не обнадеживала, но нужно было отсюда выбираться. Ни есть, ни пить не давали.
Через сутки появился подполковник и сказал, что прокурор распорядился отправить меня в Самару, но сегодня рейса нет, так что мне придется посидеть до завтра. Я не очень этому поверил, потому что меня заперли в комнате, видимо, бывшей раньше камерой. На окне изнутри толстая решетка, снаружи ставни, толстая дубовая дверь. Судя по всему, комнату ремонтировали, из стены и потолка торчали оголенные провода, из обстановки только забрызганный известью письменный стол и старое сломанное кресло. В те годы я довольно хорошо видел в темноте. И немедленно обследовал комнату. В столе я обнаружил телефон. Он работал.
Позвонил оперативному дежурному тыла, рассказал обо всем и попросил доложить об этом командующему, прокурору и начальнику особого отдела.
Время шло – помощи все не было.
К середине дня за мной пришел подполковник. Мы вышли во дворик и остановились перекурить. Дворик глухой, выход только один – ворота, охраняемые двумя милиционерами. Незаметно не проскочить.
Тут подполковника кто-то позвал, он и пошел, а я внаглую направился к воротам. Милиционеры видели, как я мирно беседовал с их подполковником, и потому на меня внимания не обратили. Так я оказался на свободе. Не успел я отойти на пару кварталов, как возле меня резко затормозил милицейский УАЗ.
- Садись, подвезу, - предложил уже знакомый мне майор.
- Нет уж! Я лучше сам!
- Садись, садись. Я тебя до флотилии подброшу, потом твой билет на сегодняшнее число обменяю. А ты с начальством договорись, чтобы пару человек с оружием и машину дали. На тебя ведь охота не закончилась. Я тоже с вами поеду. В таком составе они напасть на нас не посмеют.
В рубке оперативного тыла моему появлению удивились. Дежурный капитан 3 ранга Винский был занят плетением сети и, оторвавшись на несколько минут, поведал, что вводную по моему звонку отработал, но результаты были неутешительны: Франчук был крайне недоволен тем, что его тревожат в выходной, сказал, что выручать попавших в неприятное положение не входит в его обязанности и рекомендовал обратиться в комендатуру. Командующий приказал разыскать прокурора и поручить ему разобраться со случившимся; прокурор долго причитал, что он не адвокат, а совсем даже наоборот, но буквально минут десять как отправился мне на выручку.
Вернулись они примерно через час, привезли мой билет на самолет. Майор сдал старый билет и, доплатив из своего кармана, приобрел новый, еще раз передав через них предложение о сопровождении меня в аэропорт.
Прокурор под мою диктовку написал рапорт о случившемся, в том числе об изъятии у меня кортика, на имя командующего (сам я из-за выбитых пальцев писать не мог).
- Скажи спасибо, что жив остался! – высказался прокурор по поводу пропажи кортика и пообещал во всем разобраться.
Еще пообещали сообщить в Самару о причине моей задержки.
Командующий распорядился отправить меня на гидрографическом судне, уходящем в тот день в Махачкалу, а добираться дальше предоставил мне самостоятельно.
- Оружие ему да еще пару сопровождающих? Еще чего! – сказал он. – А если эти все-таки нападут? Будет перестрелка. А отвечать мне? Нет уж, увольте!
Тут нелишне будет заметить, что при отправке своего личного имущества он на охрану и сопровождение не скупился.
А чтобы я не вздумал разбираться с Бадаловым, он велел сопроводить меня на гидрограф и никуда с него не выпускать. По пути на гидрограф мы и встретили ЧВСа и начальника особого отдела.
Для соблюдения формальностей меня остановили и поинтересовались случившимся. Но стоило мне сказать, что захватили меня по доносу Бадалова, как командующий перебил меня:
- Это все не важно! Вы лучше скажите, почему вы не бриты и не стрижены!
- Я, товарищ командующий, между прочим, из тюрьмы вышел!
- Ну и что? Знали, что, может быть, с командующим придется встречаться, могли бы и в парикмахерскую зайти! Может, вам денег дать, если у вас нет?
Очень хотелось в морду ему дать. Видимо, это желание явно отразилось на моем лице, и особист Гера Угрюмов, хорошо меня знавший еще по училищу, на всякий случай встал между нами.
- Иди на гидрограф, - сказал он. – Я скоро приду, и все мне расскажешь. С этим подонком мы разберемся.
- Били? – поинтересовался ЧВС, поскольку должность обязывает. Получив утвердительный ответ, он, кажется, сразу обо мне забыл.
Только к вечеру следующих суток я оказался в Махачкале. Билетов на Самару не было, удалось вылететь в Волгоград, да и то лишь на следующий день.
Здание аэропорта в Волгограде было забито людьми до отказа, присесть негде, и почти всем, как назло, нужно в Самару. Дежурный помощник военного коменданта – лейтенант из двухгодичников вначале хорохорился: «Много вас здесь, а я один», - но после того как я взял его за грудки и слегка встряхнул, пообещал сделать все возможное.
И не обманул.
Вскоре меня вызвали в кассу, где я и приобрел билет на ночной рейс.
Денег оставалось только на автобус от аэропорта до Самары. Неожиданно захотелось есть.
Пишу «неожиданно», потому что на гидрографе я ни есть, ни спать не мог, видимо, сказывалось нервное напряжение. Неподалеку, прямо на полу расположилась большая компания, человек десять мужчин и одна женщина. Они спокойно выпивали и закусывали, как на пикнике, пока не увидели, что я приобрел билет. Тотчас же трое подошли ко мне.
- Офицер не откажется уступить билет даме! – заявил один из них.
И тут меня прорвало, наступил предел выдержки, и я излил на них всю скопившуюся за последнюю неделю злость. Они явно не ожидали такой реакции, явно поняли, что имеют дело с чем-то выходящим за рамки обыденного, и повели разговор совсем в другом тоне. Узнав, что я опаздываю к новому месту службы уже на неделю, потому что сидел в азербайджанском плену, нефтяники, а это была именно бригада нефтяников-вахтовиков, возвращающаяся из Тюмени, потащили меня к себе и стали угощать. От первого же стакана голова закружилось и тело обмякло. Кажется, в таких случаях говорят, что наступил предел физических сил.
В Самару мы прилетели около пяти часов утра, и сразу выяснилось, что на оставшиеся у меня деньги нельзя купить ничего, кроме коробка спичек.
Получал я их до либерализации цен, а прилетел после.
Вот и получалось, что пока я мыкался в тюрьме и в дороге, меня в очередной раз обокрали, не оставив даже на автобус. О вкладе в сбербанке я уже не говорю. Тут вообще получилось, что двадцать лет я прослужил на кораблях, как говорится, «за компот».
Водитель автобуса, увидев выражение моего лица, когда он назвал новую цену за проезд, все понял и взял меня бесплатно.
Дома (мать тогда жила в полуподвальной квартирке, списанной как непригодная для проживания), наскоро приведя себя в порядок, я отправился в облвоенкомат.
Так эта история и закончилась.
Вот и все, что я знаю о событиях 19 января в Баку и обо всем, что было после.
В Азербайджане эта дата называется «Черный январь». В этот день принято рассказывать о «бесчинствах Советской Армии над мирным азербайджанским населением» и возлагать цветы к памятникам.
