Эргали Гер. БЕЛОРУССКОЕ ЗЕРКАЛО: Записки нелегала
Предисловие и Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая



Эргали Гер


Белорусское зеркало

Записки нелегала



Глава пятая. Крестовый поход детей

       Белорусскую речь я впервые услышал недели через две после приезда в Минск, когда задумчивый Михал Анемподистов, водивший меня по берегам зарытой в землю Немиги, заговорил с невидимым собеседником по мобильнику. Язык звучал красиво и архаично: певучая смесь полонизмов и русского языка ХVI века; ощущение потрясающее. Представьте себе лошадь и упряжь - это и будет белорусский язык: речь наших предков, обузданная польскими оборотами. Такое впечатление, что они не умели лгать, пращуры, столько в их языке душевных, искренних интонаций, столько напева и непосредственности; надо быть композитором или певцом, чтобы умело врать на белорусской мове.
       Вот скажите - как соврать на языке, именующем игрушки "цацками", а куклы - "ляльками"? Как соврать на языке, в котором нет остраненности, дистанции между словом и вещью? - Никак не соврешь.
       Остраненность дают русицизмы и полонизмы - отсюда образы лошади и узды. А поскольку без лжи, как известно, не проживешь, то лгут белорусы, я так полагаю, в основном на польский или русский манер. То есть им эти заимствования жизненно необходимы. Хотя, повторюсь, это сугубо личное мнение.
       Еще я отметил сходство с поморскими диалектами. Но об этом позже.
       До встречи с Анемподистовым я ходил по Минску и тихо про себя удивлялся: вывески и реклама попадаются на обоих языках, названия улиц и дорожные указатели исполнены исключительно на белорусском - но вокруг говорят по-русски и только по-русски. Удивительные нормы белорусского правописания, предлагающие писать "как слышится", создают устойчивое ощущение, что ты попал в страну двоечников. СТАЛОВАЯ, ПЫЛАСОСЫ, ГАСТРАНОМ и РЭСТАРАН делают свое дело; чтобы после них писать "Белоруссию" через "о", нужно взять себя в руки.
       На фоне отсутствия самого языка все визуальные отсылки к нему воспринимаются как эпитафии. Языка нет. Певучий распев, белорусский выговор, акцентуация - да, сплошь и рядом. Но даже на Комаровке вы не услышите белорусской речи. Скорее китайскую, вьетнамскую, английскую, немецкую тож; никто не оглянется на вас на проспекте Скорины, заговори вы со спутником по-французски; даже на мат, скорее всего, не обратят внимания; но на белорусскую мову обязательно обратят. Потому как белорусская мова несёт в себе вызов нынешнему режиму.
       Я, конечно, был и остаюсь русским империалистом, но русский империализм - вещь тонкая, она прекрасно уживается с любовью к свободе. Скажу больше: я и в русском-то империализме больше всего ценю размах и свободу, которую он сообщает всем своим подданным без различия веры и языка, нерусским в особенности. Российская империя, навеки заклейменная неблагодарными отпрысками "тюрьмой народов", дала письменность и государственность десяткам племен, таковых не имевших. Ни татары, ни эсты с ливами, ни грузины с армянами, ни казахи с якутами, ни украинцы, ни белорусы - никто не сгинул в неряшливом доме этой загульной, тяжелой на руку, подверженной эпилептическим припадкам матери-одиночки. Всех вырастила, всех поставила на ноги. А вот теперь пусть благородная Польша предъявит свои свершения на этот счет. Пусть расскажет, как голубила Украйну с Белоруссией. Пусть европейская Турция покажет своих армян, а европейская Польша - своих евреев. Пусть гордая Грузия вспомнит, как двести лет просилась в состав России - не из любви к русскому царю, а из естественного желания жить - а заодно пусть покажет своих абхазцев. Или такая головоломка: азиатская Россия втихомолку ограничивала выезд евреев, а "родина прав человека" Англия законодательно запретила им въезд (закон 1905 года). Какую из этих двух стран мировое сообщество обвинит в государственном антисемитизме? - Ответ неверный.
       Так вот. Я такой отчаянный русский империалист, что мне до сих пор не дают российского гражданства (должно быть, опасаются за целостность существующего государственного строя). Чтоб было понятней: я всей душой отвергаю украинизацию Украины, стерилизацию Латвии, зачистку Эстонии, демократию по-грузински, визовые режимы и прочее мракобесие, потому как стою за свободу, живу и дышу свободой. И меня, русского империалиста, языковая ситуация в Белоруссии - огорошила. Огорошила и покоробила. Потому что русский язык в Белоруссии стал официальным языком лжи.
       Ну, вы слышали эту русскую мову в исполнении Александра Григорьевича. Но дело не только в Александре Григорьевиче и даже не столько. В сегодняшней сплошь русскоязычной Белоруссии 80% населения уверенно идентифицирует себя как белорусов. То есть получается, что люди говорят на одном языке, а думают на другом. Так, что ли? Нет, не так. Получается, что в данном конкретном случае не язык определяет национальность, а культура и почва. Но что такое белорусская культура на русском языке, я не знаю. По-моему, по-русски здесь поет только попса. Всё, что от души - рок, рэп - поется по-белорусски. И это заставляет меня обеспокоиться не только судьбой белорусского, но и русского языка, языковой и культурной ситуацией в целом.
       Саша Барташевич, как выходец из элиты (отец - физик, мать - сотрудница Института белорусского языка), в детстве говорил только по-белорусски. Воспитывали его деревенские бабушка с дедушкой, это тоже понятно - белорусская элита опирается на деревню и хутора, на почву, с городом у нее серьезные разноречия. В результате мы имеем конфликт двух культур, почвеннической и индустриальной, усугубленный двуязычием и периферийностью здешней городской культуры по отношению к России и Польше.
       Так вот, говорил себе Саша по-белорусски, а в школу его отдали русскую. Первое время он просто ничего не понимал, только плакал. Потом обвык, заговорил по-русски и говорит до сих пор. В начале 90-х, когда он поступил в институт, белорусская профессура пыталась общаться с Барташевичем по-белорусски, но без взаимности - Саша ушел в несознанку и упорно отвечал на своем великом и могучем (он у него и впрямь чудо как хорош).
       - Но почему, Саш? Почему бы не потрафить профессору? Это же твой первый язык!?
       - Из принципа, - отвечает Саша, обидчиво и совсем по-детски поджимая губы.
       - Упрямее белорусов только ослы, - комментирует супруга Ира.
       - Да, я белорус, - соглашается Барташевич. - Природный, стопроцентный белорус. Но я не знаю, что это значит. Не знаю, что значит "быть белорусом", - Саша смотрит на меня, в глазах беспомощность и мольба. - Объясни, если можешь. Только без баек про белорусов Гедимина и Витовта. То, что талдычат националы, меня не колышет...
       Объяснить не берусь, хотя национальные радикалы мне тоже несимпатичны. Во-первых, под белорусизацией они понимают торжество почвеннической культуры над городской, а это насилие и глупость - конфликт культур дает искру, сообщает движение культурной жизни. Во-вторых, я не уверен, что страна, 80% процентов населения которой отождествляет себя с белорусской нацией, нуждается в белорусизации. Ей нужны закон и свобода, а не очередная ломка основ. Сколько можно? Один раз уже поскользнулись - разве не так? Именно на русском языке въехал во власть нынешний президент, чего лично я, русский писатель, никогда не прощу так называемым "демократам". Хороши "демократы", которых по части свобод обошел Александр Григорьевич Лукашенко! Язык суть базисная программа личности; зачем отказываться от программы, коей вписаны на небеса наши души? Чтобы её поднял, как знамя, какой-то неугомонный прохвост?!.. Не понимаю.
       А в третьих, это только для государственных чиновников, для глухих бездарей и тупых бездельников двуязычие создает проблемы. Нормальных людей двуязычие обостряет. Полифония жизни в двуязычных странах роскошней. Такая среда постоянно оттачивает людей, сообщая им большую гибкость, большую цепкость памяти и остроту ума, большую разносторонность, нежели в моноязычных странах. Вот почему я убежденный империалист - империя многоязыка. Я русский империалист, поскольку в детстве не задумываясь переходил с русского на литовский, с польского на идиш - я владел всеми языками нашего двора. Я русский империалист, обожающий эфиопа Пушкина, первым языком которого был французский.
       А в Белоруссии двуязычие придушили.
       В чистенькой Лиде, в которой до сих пор почему-то нет памятника замечательному русскому писателю Владимиру Богомолову, прославившему этот город навеки, в аккуратной чистенькой Лиде я общался с активистами Объединенной гражданской партии - одного из немногих оппозиционных движений, выступающего за двуязычную, полифоническую Беларусь. Мы сидели, под надзором двух застенчивых "топтунов", на ступенях местного Польского Дома, и один из моих собеседников, имея в виду ситуацию с белорусским языком, сказал следующее:
       - Мы его теряем. Думаю, что ситуация необратима. Для белорусского языка это не просто исход, а исход летальный…
       Имелось в виду, что до тех пор, пока оппозиция не заговорит по-русски, она будет говорить в пустоту.
       Помнится, я возразил на это, что смерти нет. Для языка смерти нет тем более, потому как язык - это душа, а душа, как известно, смерти не имет. Собеседники посмотрели на меня с укоризной: они сами были оригиналами, но от московского гостя ожидали большей солидности.
       Смерти нет.
       Я вспомнил об этом, когда проезжали мимо Хатыни. Налево за Хатынью уходит шоссе на Глубокое и Шарковщину, там еще несколько мемориалов сожженным деревням. А перед Шарковщиной есть поворот на деревню Лужки. В середине XIX века в Лужках родился и вырос упрямый еврей Лазарь Перельман, он же Элиэзер Бен-Йегуда. Его именем названа главная улица Иерусалима.
       Лазарь был способным ребенком. Его отправили учиться в ешибот - высшее религиозное училище, готовившее раввинов. Оттуда он сбежал и поступил в русскую гимназию, которую в 1877 году окончил экстерном. В том же году Россия объявила войну Оттоманской империи, чтобы помочь обрести свободу братьям-болгарам (здесь нелишним будет напомнить, что в обеих мировых войнах братья-болгары выступали на стороне Германии). Возрождение древнего Болгарского царства настолько поразило юношу, что он подумал: а чем, собственно, евреи хуже болгар? В результате Бен-Йегуда выучился на врача и вместе с женой Деборой отправился в Палестину возрождать древний Сион. Там у молодых супругов родился сын, которого назвали, естественно, Бенционом.
       Возрождению Сиона, по прозрению Лазаря, должно было предшествовать возрождение иврита - древнееврейского языка Библии. Иврит считался мертвым, письменным языком - общаться на нем было практически невозможно, поскольку в нем не было слов для обозначения известного количества бытовых и социальных понятий, появившихся за последние две тысячи лет. Сами евреи разговаривали либо на идише, верхне-рейнском диалекте немецкого языка, либо на языках стран расселения. Случалось, что два еврея, встретившись в Палестине, не могли друг с другом поговорить. Такую трагедию даже страшно себе представить.
       Супруги поклялись, что Бенцион станет первым ребенком, для которого иврит будет родным языком. Они по ходу изобретали слова, слишком приземленные для святых текстов, но жизненно необходимые любому младенцу: "кукла", "мороженое", "кисель", "яичница", "полотенце". (Судя по слову "мелафефон", подразумевающему огурец обыкновенный, пафоса было хоть отбавляй.) Когда приходили гости, не владевшие ивритом либо не желавшие принимать участие в этом истязании ни в чем неповинного младенца, Беню отправляли в другие комнаты: ребенок должен был слышать только иврит. Предание говорит, что ему не разрешалось слушать "ни птичий щебет, ни лошадиное ржание, ни ослиный рёв, ни трепетание крыльев бабочек, ибо и они, в конце концов, чужие языки, во всяком случае, не иврит".
       Понятно, что заговорил наш еврейский гомункулус поздно - в четыре года. Хорошо, что заговорил вообще. Однажды Бен-Йегуда, вернувшись домой, услышал невероятное: его верная супруга Дебора напевала сыну русскую колыбельную. Ярости праведного мужа не было пределов. Он метал по адресу Бениной матери громы и молнии, каковых в святых текстах предостаточно. Могу представить, как он ходил пред нею, заламывая руки; узрев ярость отца и слезы матери, потрясенный ребенок немедленно заговорил. Предание умалчивает о его первых словах.
       То, что человек, воскресивший к жизни язык Библии, звался Лазарем и был родом из белорусской деревни Лужки, представляется мне глубоко символическим. Отрадно и то, что зачиналось государство Израиль под русскую колыбельную. Мелочь, а приятно.
       Смерти нет.
       Но сказать это вдовам, чьи мужья пропадают в сегодняшней Белоруссии, я не в силах.
       Зато я в силах понять, что пресловутый "эскадрон смерти", выполняющий приказы на уничтожение политиков и журналистов, начинал свою деятельность с уничтожения воров в законе. Связь между порядком, восхитившим меня на улицах белорусских городов, и нынешней кладбищенской тишиной в общественной жизни - я понимаю. Будет неправильно умолчать о последней, поскольку первой я уже воздал должное.
       Серьезных фигур, способных на равных противостоять нынешнему президенту, нет и не будет. Нельзя на равных противостоять диктатору в пределах его великого княжества, в особенности, если он способен переговорить Жириновского и Соловьева, вместе взятых. Широкой общественной базы для сопротивления режиму нет. То есть, говоря по-простому, белорусам Лукашенко до лампочки. Они не желают сопротивляться.
       Такое впечатление, что нет запала. Душа привыкает к кладбищенскому покою. Жизнь страшнее.
       Вот это и есть, наверное, смерть - когда жизнь пугает, а покой на душе отдает кладбищенской тишиной.
       Улыбчивая белокурая красавица Марина Богданович - она улыбалась даже тогда, когда судебные приставы описывали ее имущество (это такая форма наказания неугодных политиков - опись имущества; "заберите телевизор, а фен оставьте", попросила Марина; нет, сказали приставы, описывать телевизор мы не имеем права - и в самом деле, телевизор в Белоруссии вроде иконы президента, кто ж описывает иконы? - телевизор оставили, а фен описали) - так вот, однажды Марина сказала такое, что у меня волосы дыбом встали. Богданович знает всю оппозицию, она мотор Объединенной гражданской партии - такая Жанна Д'Арк белорусской фронды, а по совместительству неподкупный Марат. Я спросил, сколько человек в оппозиции. Марина ответила:
       - Тех, кому я доверяю, это человек семьдесят. На самом деле их, наверное, сто. Может, чуть больше.
       Без комментариев.
       Здесь даже бизнес, поругивая Лукашенко, кормится из его рук. Даже бизнес повязан.
       Католические настоятели по большей части поляки, их застолбленность на Варшаве даже у белорусов-католиков вызывает легкую оторопь. Православные батюшки, по традиции, смотрят властям предержащим в рот, а те дарят им земли и строят храмы. Протестуют, опять-таки по традиции, одни протестанты. Их, между прочим, в Белоруссии два процента.
       По-настоящему отторгает режим только юношество. Для молодежи Лука козёл, и точка. "Этот козёл даже чернобыльским детям запретил выезжать за границу, хотя за это башляли западники - нет, ты представляешь, какой козёл?!" Это органичное и вполне объяснимое неприятие. Однако юность имеет свойство заканчиваться.
       Однажды мне рассказали, что в Жодине объявили голодовку дети, выгнанные из гимназии за участие в "Чернобыльском шляхе" - ежегодной протестной акции, давно утратившей связь с чернобыльской трагедией. Там клеймят Лукашенко, как будто он лично конструировал четвертый блок, потом задирают омоновцев и получают сотрясения мозгов. Почему-то считается, что американских полицейских нельзя оскорблять действием, а белорусских можно. Это не так.
       Голодовка детей меня поразила. Мне представился крестовый поход детей, направляемый из-за угла коварными взрослыми. Я понял, что эта штука будет посильнее атомной бомбы. Если что и способно смести режим Лукашенко за неделю, так это всеобщая белорусская голодовка детей. На следующий день я поехал в Жодино.
       Голодающих оказалось четверо юношей, вот только к жодинской гимназии никто из них отношения не имел. Одного молодого человека выгнали из молодечненского профтеха, другого - из минского пединститута, но не за участие в "Чернобыльском шляхе", а за что-то другое. Двое других были местными и голодали в знак солидарности. Между тем из жодинской гимназии, насколько я понял, выгоняли двух девушек, причем обеих, испугавшись громкого международного скандала, восстановили еще до моего приезда. Понятно, что голодать им резона не было. Как могло жодинское районо восстановить пострадавших в Молодечно и Минске, я так и не понял.
       Юноши были симпатичные, бледные, немножко растерянные. Пили теплую воду, лежали на левом боку - на левом боку вода дольше задерживается в желудке. Говорили, понятное дело, только по-белорусски. Листовки, призывающие жодинцев к акции солидарности, тоже были написаны по-белорусски. Я спросил, сколько в Жодине русских и белорусских школ. Ребята засмеялись. Белорусских школ в Жодине не было. Я сказал, что тем более надо писать листовки на двух языках. "А зачем?" - спросили ребята. Этого я тоже не понял.
       Зато выяснил, что один из голодающих в знак солидарности через три дня уезжает в Польшу. То есть не в Польшу он уезжает в знак солидарности, а типа голодовку держит. А оба изгнанника уже получили приглашение продолжить образование на Украине. Всё это выглядело так беспомощно, так откровенно и так по-детски шито белыми нитками, что мне, извините, стало скучно. Я попрощался и уехал из Жодино.
       Между прочим, в этом самом неуютном из белорусских райцентров делают знаменитые на весь мир двухсоттонные самосвалы. Даже на постаменте в городском сквере стоит не танк, а мирный БЕЛаз. Вот только морда у этого мирного самосвала такая, что боевой танк после него покажется детской игрушкой.


Следующая глава