Говоря о языкѣ бѣлоруссовъ, необходимо еще отличать языкъ чисто народный отъ языка тѣхъ бѣлоруссовъ, которые, хотя и очень близко стоять къ народу и большею частью сами вышли изъ народа, однако уже, такъ сказать, нѣсколько вкусили плодовъ, хотя и мнимой, цивилизаціи. Во всѣ времена и у каждаго народа языкъ людей полуобразованныхъ составлялъ и составляетъ нѣчто среднее между языкомъ литературнымъ и чисто-народнымъ, и ни въ какомъ случаѣ не можетъ быть отожествляемъ съ послѣднимъ. Когда мы теперь читаемъ, напримѣръ, старинные акты пли грамоты, писанныя, по общепринятому выраженію, па бѣлорусскомъ языкѣ, то мы не должны думать, что и весь бѣлорусскій народъ того времени говорилъ именно такимъ языкомъ. Это было бы ошибочно но отношенію къ далекому прошлому, какъ и по отиошенію къ настоящему. Кто бывалъ въ Бѣлоруссіи, тотъ вѣроятно имѣлъ случай прислушаться, какимъ языкомъ говорятъ писаря, старшины, помѣщичьи управляющіе, экономы и т. п. *)

     *) Для характеристики этого особаго типа бѣлорусскаго языка я приведу одинъ интереснѣйщій документа, который кстати, можетъ быть, нѣсколько развеселить того, кто имѣетъ терпѣніе читать мою сухую статью. Это, именно, письмо влюбленнаго помощника волостного писаря кь своей возлюбленной, дочери Фельдшера. Такь какь это письмо досталось мнѣ черезъ третьи руки, то я не стану упоминать Фамилій; въ остальномь же точно послѣдую оригиналу, который относится къ 1876 г. и хранится у меня. „Милая Юлька! Скучно! скучно! не только на сердцу, но и всюдую. Поглядите на надворье, наветь и тое скучае по васъ, солнце зайшло за горку, помнице за тую, что кала церкви и  пойшовь такій  великій снѣгь што не можно изъ хаты вылесші. Нетое было у Заболоцьи, коли вы были у насъ, Слонце всегда такъ весело играло на небѣ, а я на гармонику, а якъ пойшли вы скакаць польку, такъ было радостно глядѣть якъ вевіорочка (бѣлочка) скикъ скикъ, помнице тогды якъ приѣхали отъ N и коли говорили што выпили три бутельки вина и тогды на другій дзень написали на цыгарной попѣрцѣ што любице менѣ, яжъ тую попѣрку схопавъ сабѣ напамяць у штаны въ кишеню, не думайце кабъ я вздумавъ кампузоваць {конфузить) васъ сохраны Богъ, я ее такъ счира люблю што ни коли не закуру еѣ. А якъ успомню вашъ взглядъ якій хорошенькій такъ и пронизвае менѣ, стрѣлки вашихъ миленькихъ очекъ (и) упились въ мои грудзи. Богъ свидзѣцель якъ яны мнѣ боляць и скажу вамъ!.. коли не буду васъ довга бачиць такъ умру. Горизетъ (горизонт?) нашъ цеперь пахмурный што васъ нима, а може не знаеце што такое гаризетъ, ета Мардафара [метафора) ?.. такъ выражаютца только разумные людзи и я думаю што колись буду разумный человѣкъ.
     Съ исциннымъ почитаніемъ вашего добродушія остаюсь поклонникъ вашего благоутробія и целуя ваши малиновые уста Искрѣнейшій другъ и доброжелатель NN.
     Хоть ето письмо написавъ не даштыху (нескладно), Алешъ смѣшна. N. (Postscriptum самого же автора)".