"Привал между Лондоном и Пекином"
Несколько цитат о Москве XIX - начала XX вв..

А. Герцен
Я ужасно люблю старинные московские дома, окруженные полями, лесами, озерами, парками, скверами, саваннами, пустынями и степями, по которым едва протоптаны дорожки от дома к погребу и на которых если не найдете дворника, то зато встретите стадо диких собак. Замечательно, что в Москве дом окружен двором, а в Петербурге двор - домом; это имеет тоже свою прелесть... Мне часто приходило в голову: если б в Петербурге случилась теплая погода и светило бы солнце, какую прекрасную тень можно б было находить на дворе.
<...> Вообще в Москве жизнь больше деревенская, чем городская, только господские дома близко друг от друга. В ней не приходит все к одному знаменателю, а живут себе образцы разных времен, образований, слоев, широт и долгот русских. В ней Ларины и Фамусовы спокойно оканчивают свой век; но не только они, а и Владимир Ленский и наш чудак Чацкий...


А. Гакстгаузен
Москва имеет значение для русского народа, какого ни один город ни в одной стране не имеет для своего народа. Она - средоточие всех национальных религиозных чувств русского народа. Во всей этой неизмеримой стране нет ни одного великоросса от Архангельска до Одессы, от Тобольска до Новгорода, который бы не говорил о "святой матушке" Москве с глубоким благоговением и нежною любовью. Каждый русский крестьянин, прошедший сотни верст, как только завидит московские колокольни, с полным благоговением снимает шапку и крестится. Не раз я видал и в самой Москве, как извощик, выезжая на какую-нибудь улицу, с которой виден Кремль, снимал шапку и крестился. И такое чувство к Москве питают не только крестьяне, для которых оно стало уже прирожденным чувством, но я видел его почти без исключений (быть может, исключения эти составляют только некоторые легкомысленные петербуржцы) во всех классах народа, у высоко и низко поставленных, у образованных и необразованных.
// Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. В 2 т. М., 1869. Т. 1. С. 22.


А. Кюстин
<...> В том хаосе штукатурки, кирпича и бревен, который носит название Москвы, две точки неизменно приковывают к себе взоры - это церковь Василия Блаженного и Кремль, тот Кремль, который не удалось взорвать самому Наполеону!
Я никогда не забуду дрожи ужаса, охватившего меня при первом взгляде на колыбель современной русской империи. Кремль стоит путешествия в Москву! Это не дворец, каких много, это целый город, имеющий, как говорят, милю в окружности. И город этот, корень, из которого выросла Москва, есть грань между Европой и Азией. При преемниках Чингисхана Азия в последний раз ринулась на Европу; уходя, она ударила о землю пятой - и отсюда возник Кремль. <...>
Его лабиринт дворцов, музеев, замков, церквей и тюрем наводит ужас. Таинственные шумы исходят из его подземелий; такие жилища не под стать для нам подобных существ. Вам мерещатся страшные сцены, и вы содрогаетесь при мысли, что сцены эти не только плод вашего воображения. Раздающиеся там подземные звуки исходят, грезится вам, из могил. Бродя по Кремлю, вы начинаете верить в сверхъестественное.
<...> Башни, башни всех видов и форм: круглые, четырехугольные, многогранные; приземистые и взлетающие ввысь островерхими крышами; башни и башенки, сторожевые, дозорные, караульные; колокольни, самые разнообразные по величине, стилю и окраске; дворцы, соборы, зубчатые стены, амбразуры, бойницы, валы, насыпи, укрепления всевозможного рода, причудливые ухищрения, непонятные выдумки, какие-то беседки бок о бок с кафедральными соборами. Во всем виден беспорядок и произвол, все выдает ту постоянную тревогу за свою безопасность, которую испытывали страшные люди, обрекшие себя на жизнь в этом фантастическом мире. Все эти бесчисленные памятники гордыни, сластолюбия, благочестия и славы выражают, несмотря на их кажущееся много-образие, одну единственную идею, господствующую здесь над всем: это война, питающаяся вечным страхом. Кремль, бесспорно, есть создание существа сверхчеловеческого, но в то же время и челове-коненавистнического. Слава, возникшая из рабства, - такова аллегория, выраженная этим сатанинским памятником зодчества.
Хотя каждая башенка, каждая отдельная деталь имеют свою индивидуальность, все они говорят об одном и том же: о страхе, вооруженном до зубов. Жить в Кремле, это значит не жить, а обороняться. Гнет порождает возмущение, возмущение вызывает меры предосторожности, последние, в свою очередь, увеличивают опасность восстания. Из этой длинной цепи причин и следствий, действий и противодействий возникло чудовище - деспотизм, который построил для себя в центре Москвы логовище - Кремль! <...>
Иван Грозный - идеал тирана, Кремль - идеал дворца для тирана. <...> В Москве уживаются рядом два города: город палачей и город жертв последних. История России показывает нам, как эти два города возникли один из другого и как они могли существовать друг подле друга.
// Николаевская Россия (Россия в 1839 году). М, 1930. С. 208-210.


Г. Федотов
За что Россия так любила Москву? За то, что узнавала в ней себя. Москва сохраняла провинциальный уклад, совмещая его с роскошью и культурными благами столицы. Приезжий мещанин из Рыбинска, из Чухломы мог найти здесь привычный уют уездного трактира и торговых бань, одноэтажные домики, дворы, заросшие травой, где можно летом дуть самовар за самоваром, обливаясь потом и услаждаясь пением кенаря или граммофона, в зависимости от духа времени. Замоскворечье и сейчас огромный провинциальный, едва ли не уездный, город во всей его нетронутости. А чудесные дворянские усадьбы, с колоннами или без колонн, с мезонинами или без мезонинов, но непременно в мягком родном ампире - разве не кажутся перенесенными сюда прямо из глуши Пензенских или Тамбовских деревень? <...>
Здесь нет ни фана петербургского излома, мучительства, - зато нет и мучительной напряженности подвига. Свободная от тяжести власти, Москва жалела Россию, как жалеют отсталого, но милого ребенка, не имея сил принуждать его к учению. Оттесняемая Петербургом, Москва не злобствовала, но пребывала - два столетия - в лояльнейшей, кротчайшей оппозиции. Москва по сердцу, не по идеям, всегда была либеральной.
// Три столицы // В кн.: Лицо России. Париж, 1967. С. 58-59.



B. Белинский
Родство даже до сих пор играет великую роль в Москве. Там никто не живет без родни. Если вы родились бобылем и приехали жить в Москву - вас сейчас женят, и у вас будет огромное родство до семьдесят седьмого колена. Не любить и не уважать родни в Москве считается хуже, чем вольнодумством. Вы обязаны будете знать день рождения и именин по крайней мере полутораста человек, и горе вам, если вы забудете поздравить хоть одного из них. Это немножко хлопотно и скучно, но ведь зато родство - священная вещь. Где развита в такой степени семейственность, там родство не может не быть в великом почете.
Петербург и Москва // Поли. собр. соч. в 13 т. М, 1955. Т. 8. C. 392.


A. Кюстин
Первое, что меня поразило в Москве, это настроение уличной толпы. Она показалась мне более веселой, более свободной в своих движениях, более жизнерадостной, чем население Петербурга. Люди, чувствуется, действуют и думают здесь более самопроизвольно, меньше повинуются посторонней указке. В Москве дышится вольнее, чем в остальной империи. Этим она сильно отличается от Петербурга, чем, по-моему, и объясняется тайная неприязнь монархов к древнему городу, которому они льстят и которого они боятся и избегают, как ни призрачна, в сущности говоря, мос-ковская "свобода". Из причин этой странной особенности Моск-вы я выдвигаю на первый план обширность и характерные черты территории.
Москва как бы погребена в беспредельных равнинах страны, столицей которой она являлась. Отсюда печать оригинальности на ее зданиях, отсюда независимость и свободный вид ее жителей, отсюда, наконец, забвение царями бывшей резиденции. <...>
Общество в Москве приятное. Смесь патриархальных традиций и современной европейской непринужденности, во всяком случае, своеобразна. Гостеприимные обычаи древней Азии и изящные манеры цивилизованной Европы назначили здесь друг другу свидание и сделали жизнь легкой и приятной. Москва, лежащая на границе двух континентов, является привалом между Лондоном и Пекином.
Николаевская Россия (Россия в 1839 году). М, 1930, С. 210, 216.


И. Репин
Вообще в Москве больше народной жизни; тут народ чувствует себя как дома, чувство это инстинктивно переходит на всех и даже приезжим от этого веселее - очень приятное чувство. На костюм не обращается никакого внимания, даже очень богатыми, про купцов и говорить нечего.
И.Е. Репин - В.В Стасову. 1872 //Избр. письмав2т. М., 1969. Т. 1.С. 35.


А. Герцен
Петербуржцы смеются над костюмами в Москве, их оскорбляют венгерки и картузы, длинные волосы, гражданские усы. Москва действительно город штатский, несколько распущенный, не привыкший к дисциплине, но достоинство это или недостаток - это нерешенное дело.
Былое и думы // Собр. соч. в 30 т. М, 1956. Т. 9. С. 52.


А. Кюстин
Вчера я любовался иллюминованной Москвой. По мере того как сгущалась тьма, город расцвечивался огнями. Его магазины, театры, улицы выступали вереницами лампад из мрака. Этот день совпал с годовщиной коронации - вторая причина иллюминации (первая - бородинские торжества). Вообще у русских столько поводов чуть не ежедневно радоваться, что на их месте я бы даже не трудился гасить плошки.
Николаевская Россия (Россия в 1839 году). М, 1930. С. 273.


В. Белинский
Умные люди давно уже согласились между собой, что крепкий сон, сильный аппетит, здоровый желудок, внушающие уважение размеры брюшных полостей, полное и румяное лицо и, наконец, завидная способность быть всегда в добром расположении духа суть самое прочное основание истинного счастья в сем подлунном мире. Москвичи, как умные люди, вполне соглашаясь с этим, думают еще, что, чем менее человек о чем-нибудь заботится серьезно, чем менее что-нибудь делает и чем более обо всем говорит, тем он счастливее. И едва ли они не правы в этом отношении, счастливые мудрецы! Зато один вид москвича возбуждает в вас аппетит и охоту говорить много, горячо, с убеждением, но решительно без всякой цели и без всякого результата!
<...> В Москве нет чиновников. Порядочные люди в Москве, к чести их, вне места своей службы умеют быть просто людьми, так что и не догадаешься, что они служат. Низший класс бюрократии там слывет еще под именем "приказных" и мало заметен, разумеется, для тех, кто не имеет до них дела, и зато, разумеется, тем заметнее для тех, кому есть до них нужда.
Военных в Москве мало; притом многие из них являются туда на время, в отпуск. Словом, в Москве почти не заметно ничего официального и петербургский чиновник в Москве есть такое же странное и удивительное явление, как московский мыслитель в Петербурге. <...>
Ядро коренного московского народонаселения составляет купечество. Девять десятых этого многочисленного сословия носят православную, от предков завещанную бороду, длиннополый сюртук синего сукна и ботфорты с кисточкою <...>, одна десятая позволяет себе брить бороду и по одежде, по образу жизни, вообще по внешности походит на разночинцев и даже дворян средней руки. <...>
Для русского купца, особенно москвича, толстая статистая лошадь и толстая статистая жена - первые блага в жизни <...>. В Москве повсюду встречаете вы купцов, и все показывает вам, что Москва по преимуществу город купеческого сословия. Ими населен Китай-город; они исключительно завладели Замоскворечьем и ими же кишат даже самые аристократические улицы и места в Москве, каковы Тверская, Тверской бульвар, Пречистенка, Осто-женка, Арбатская, Поварская, Мясницкая и другие улицы.
Петербург и Москва // Поли. собр. соч. в 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 400-401,409,410.


А. Гакстгаузен
По другую сторону Красной площади начинается Китай-город, первое строение которого есть огромный рынок, или базар, часто называемый просто городом; я думаю, надо час времени, чтобы исходить все эти бесчисленные ряды с лавками по обеим сторонам. <...>
Такие базары во всех русских городах, они, очевидно, восточного происхождения, но совпали с коренным русским духом ассоциации. Московский гостиный двор, конечно, больше других и во всем свете нет под одной крышей такого огромного склада товаров по разнообразию и ценности их. В нем можно найти решительно все, только за хорошие деньги.
Тут в большом употреблении заманивание и зазывание покупателя. Из большинства лавок 12- и 15-летние мальчики в длинно-полых суконных синих кафтанах бросаются на каждого проходящего, как отлично выдрессированные легавые собаки, и тащат его в лавку. Как только вы поравняетесь с лавкой, вам переступает дорогу дрессированный малый и всякими вкрадчивыми жестами и словами приглашает вас в лавку; он перерезывает вам путь, становится против вас и по мере вашего наступления на него отступает шаг за шагом; на границе своих владений он делает отчаянные попытки, схватывает вас за платье или за руку и хочет, наконец, силою втащить в лавку; если вы и тут устоите, он внезапно оставляет вас, отходит спокойно прочь и начинает новую охоту на следующего проходящего. Миновавши одну лавку, вы, естественно, входите в границы другой, откуда на вас бросается не менее ревностный малый. <...> Русские женщины и девушки никогда не торгуют в лавках; даже в лучших модных магазинах сидят обыкновенно француженки и немки, но я никогда не встречал в них русских женщин. Конечно, между швеями есть и русские девушки, но они никогда не выходят в лавку продавать, даже в модных магазинах.
Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. В 2 т. М, 1869. Т. 1. С. 28-29.


П. Щукин
Обычай зазывать покупателей в лавки в особенности процветал в старых торговых рядах и в Черкасском переулке. В прежнее время продавцы не только обращались к проходящей по улице публике с фразами: "Купец, что покупаете?", "Мамаша, пожалуйте к нам", но и без церемонии силой тащили прохожих к себе в лавку, и если они ничего не покупали, то так же бесцеремонно выпроваживали их из лавки.
<...> В Москве существовал в былое время обычай: пойманных в магазине воровок заставляли в наказание мести улицу. Так, на Кузнецком мосту, перед магазином русских изделий можно было видеть хорошо одетых дам, которые мели двор или улицу.
Воспоминания. В 5 ч. М., 1912. Ч. 5. С. 45,46.


С. Шереметев
С каждым годом Москва не только обезличивается, но и теряет свою самобытность и тот особый отпечаток, который так был привлекателен, как бы ни глумился над ним Грибоедов; но мы не должны забывать, что великий художник осмеял только одну сторону Москвы и ее общества. Грибоедовская Москва существовала, но была и другая Москва, о которой писал кн. Вяземский. Теперь нам с торжеством говорят нынешние заправилы городского хозяйства, что мы скоро Москву не узнаем, что она будет европейскою вполне; но тогда ей и конец, а до этого мы не дойдем, потому что при всех усилиях это еще не так легко, как кажется...
Московские воспоминания шестидесятых годов. М., 1900.
С. 85.


Г. Василич, историк начала 20 в.
Несмотря на давнее (1904 г.) торжественное заявление руководителей передовых художественных кругов, что "быт умер!", - покойник благополучно здравствует и занимает все более и более заметное место на русском эстетическом горизонте.
<...> Увлечение бытом является в большой степени жаждой постигнуть безыменные факторы исторического пути человечества. Ведь за внешним обликом жизни открывается неразрывно с ним связанная душа эпохи. Комбинируя и анализируя маленькие дела людей, их повседневные мысли, мы узнаем подлинную правду о веке. Эта правда бесспорнее слов и доказательств, в которых всегда бессознательно лгут летописцы эпохи. Для опытного следователя, желающего дознаться правды, гораздо важнее бессознательные жесты и случайные обмолвки, чем красиво построенное и тщательно подготовленное показание!
<...> На этих страницах отмечено несколько таких черточек современной Москвы, характерных именно для нее, для ее бытовой жизни. <...>
На смену скромной <...> лавке приходит великолепный магазин <...>. Лавочник входит в общение с покупателем, торгуется, расхваливает товар, спорит, заговаривает покупателя; магазин функционирует как машина, приказчики - галантные автоматы, и коммерческая сделка совершается с бездушной точностью и спокойствием <...>.
Разница между прежней лавкой и теперешним магазином не случайное явление. В ней отзвук двух сменяющихся бытовых укладов: с колоссальными домами, с трамваями и автомобилями, вообще с воцарением машины уходит из жизни прежнее добродушие, общительность, милые беспорядочность и свобода: ход жизни дисциплинируется, заковывается в железные рамки машинного темпа.
<...> Вымирают многие типы и профессии, любопытные остатки старой Москвы, держащиеся еще там, где жизнь не успела модернизироваться. Представители этих профессий еще существуют в глухих частях Москвы, население которых опаздывает в сравнении с центром на 20-30 лет, до сих пор живет в одно- и двухэтажных домиках, не знает мощеных улиц, электричества, канализации, водопровода, трамваев, газа, не нуждается в газетах.
<...> Все бесконечное разнообразие жизненных курьезов, нелепостей и случайностей уносит воцарившийся точный, размеренный ход жизни, втиснутый в точные и крепкие рамки. Все типичное, слагавшееся долгими веками разъединенного существования, уступает место практичному и культурному шаблону. Этот процесс движется быстро - так хочет ход вещей, но нужно ли человеческому духу это равнение в одну шеренгу - ответит будущее, пока же оно кажется обидным...
Улицы и люди современной Москвы // В кн.: Москва в ее прошлом и настоящем. В 12 т. М., 1909. Т. 12. С. 3-4, 6-7, 14, 16.


Цитаты - по книге "Размышления о России и русских. Вторая философия русского человека", 2006.