Жир Москвы
Мраморные бульвары рвутся, зевом огромно разверстые:
-- Бляди! -- вопят, находятся в истерике, кусают прохожих. Те уворачиваются, если удается, чинно идут под ручку с пивом, сосут из бутылок, девки сала выворачивают, как торговки жирные, потом напоказ морды круглят в воске, как в помаде и кремах скользких. Их молчелы не лучше, потной коростой, как дубы, околачиваются по торговым прилавкам:
-- Га-га-га!
Вопят, как остервенелые суки из-под колес жужжащих машин, исходящих японским и германским брехом, пока их не перекроет матом гром, как мент, или чистильщик улиц не разрядит в них свой винчестер.
Так порой громыхало на Манежной площади, когда там собрались любители пива и кувыркались менты, устрашенные скоплением любителей физкультуры и спорта и здорового образа жизни, которых хлебом не корми, но пивом напои. Это пиво, блядь. Мутные желтые помои стекают по асфальтовым холмам Москвы в пенные озера, смешанные с окурками и блевотиной. Туда падают ослабевшие руки ментов, которых стаскивают с лошадей, вынимают из автобусов, из машин и душат во имя футбола, во имя спорта, во имя сладкой жизни, во имя права харкнуть слюной в лицо пацанчега, во имя изойти в говно, во имя куропатки рябой, во имя имперского будущего величественной архитектуры Москвы, матушки, Златоглавой. Дай, сука, тебя поцалую. Заходятся в кашле, следят за дриблингом в кино на Манежке, ждут подкрепления, охаживают тумаками, лепят в глаз, убивают, запрыгивают на спину, как в душу. Томные их движения лезут к горлу, не дают дышать, смогом наваливаются в глаза, застят свет -- искаженные хари -- и получают за это заработки ночью.
На этот раз ночью творился шабаш на бензоколонке. Молодые люди пили бензин, тут же мочились им, пропуская струи сквозь зажигалки. Малейшая искра веселья, царившего в этом ярко освещенном месте, высекала хохот и радость всех видевших это представление. К жонглерам огнем присоединились, откуда ни возьмись, стритболисты с мячом, оранжевым, как стена в Чернобыльской электростанции, когда на нее пал закатный луч солнца европейской цивилизации и грянули в барабаны и загудели в трубы тимпаны. Откуда ни возьмись. И весь оркестр Московской военной консерватории при полном параде шагает в зев сладкого завтрашнего дня с мошной из глобусов пяти минувших миров и грудью, налитой молоком рожениц племен африканских и южноамериканских, и в яйцах, числом шестнадцать, танцуют бодхисатвы и умудренные жизнью вековечные старцы даосы, поедающие свои слюни, сопли и испражнения, замыкая, таким образом, на себе цикл жизнеобеспечения. Да, и слизывающие выступающий пот. Труднее дело обстоит с теплообменом, но даосы научились выбирать среду обитания, что дает им в принципе возможность жизни вечной в мудях огромного чудовища, лакирующего земную поверхность своим шершавым языком. И от его смрадного дыхания в головы диджеев приходит вдохновение, плоды которого ужасные звуки и вопли оголтелой человеческой массы, корчащейся и конвульсирующей безостановочно, навзрыд, на разрыв аорты.
Сердце, брошенное в камень, разбивается кровавым взрывом, как нечто ценное, упавшее, окает во всех других сердцах, поднимая фонтаны, увеличивая ореол взрыва, заставляя хвататься за сердца все большее число людей, вовлекая кругами их в упорядоченное движение волн крови. Пульсация крови в висках, красные круги под глазами, ваша музыка так же прекрасна, как полотна Модильяни под пристальным взором телекамеры и какого-то бородатого дадьки с мохнатым микрофоном.
Какого хуя? Эта выставка длилась три месяца, два дня до закрытия, и телевизор только сейчас сподобился -- в будни! -- заслать сюда своих бородатых адептов, чтобы эти хуи-организаторы наплели бы мудей секунд на сорок. Плюс некоторое количество слов дикторши с глубоким декольте, вчитывающейся в бегущую строку и оттого немного косоглазящую, отчего видеоряд в телевизоре становится разительно похож на картины самого Модильяни. Так о том и речь, и тогда все участвующие в качестве ли публики, в качестве хуя, организовавшее этот адский перфоманс, и бородатые адепты телевизора, все, даже смотрительницы музея, музейные работники, превращаются в инсталляцию, в актеров, разыгрывающих спектакль по мотивам Модильяни. Они косят глазами, ложатся, обнаженные, на кушетки. Музейные работники закидывают руки за головы и раскидывают вокруг свои сморщенные вялые и вязкие сиськи. Их лобки от дряхлости утрачивают волосяной покров, а лица приобретают пунцовый цвет девственного позора. Кривящие рты в стиле Модильяни, косоглазие близоруких кандидатов и докторов наук, утыкающихся в таблички возле картин в стиле Модильяни, пидарасы в стиле Модильяни, гетеросексуалисты в стиле Модильяни, читающие таблички и испытывающие странное землетрясение в головах от непонятного противоречия с увиденным, -- они сгорают от стыда. Актеры взаправду как бы сгорают со стыда. Они хотят это прикрыть, как прикрывают срам обнаженные люди, которых неожиданно застали за непотребством приличные граждане и осуждающе с любопытством и тайным сладострастием напирающие на недопустимость такого поведения в общественном месте, хотя это место стало общественным только с их появлением, а до того здесь царило сладостное уединение на лоне природы. Да где его взять в центре Москвы на чуть более продолжительное время. Но факт остается фактом: да, хотят прикрыть это хоть чем-то, хоть рукой, хоть тряпицей, платком. Они кричат, сначала один, потом все вместе:
-- А что говорить-то, говорить-то не о чем! -- и:
-- Занавес! Занавес!
Берестяные грамоты, на которых написаны программки этого спектакля, прошли испытание временем.
Смотрите, милостивый государь, какие орды тут шатались бурой лесной сволочью по оглоблям, блядям и обухам, на лесосеке за рекой каких-то пять сотен лет назад, которые настоялись на древесных опилках, как домашнее вино сомнительных консистенций. Добро бы кулаками, так ведь и ломами, и цепями, и жестью, эмалированными посудинами дерущиеся, ломающие кости и черепа, когтями, как гвозди, взламывающими мясные жилы, натянутые вены давления века, будто сейчас или тогда давно -- везде одно палящее солнце набухает жировой складкой на скользком от вековых наслоений грязи небосклоне. Как будто благосклонный дядька с сальным взглядом и блудливой блядской улыбочкой удобряет шлангом, которого и не видать из-под этого желтого колобочка, сального друга, унавоживает, начиняет небесным скользким вонючим содержимым почву, в которой ногами увязают горожане, стараясь не испачкать брюки и чулки, чтобы прийти на службу в не совсем испорченном виде. Но все равно приходится вставать засветло, бежать, чтобы не испачкаться, ловить троллейбусы и скрываться в темных метро. Даже если они будут отмахиваться от друга, словно от мухи, он не преминет ударить сзади.

июнь 2007