Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет Виндденор ([info]wind_de_nor)
@ 2009-09-26 12:46:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Entry tags:антология, творческая ненависть

Глухо подымается
Любовь и ненависть -- сильные чувства, позволяющие преодолеть отчуждение от мира, ощутить полновесность жизни.
Любовь -- в меньшей степени, потому что слишком часто встречается в стихах. Ненависть -- в большей. Но, возможно, только потому, что о ней не пишут.
Ненависть в поэзии тридцатых годов -- это классовая борьба. Встретить ее в стихах бывает удивительно, хотя если подумать, то иначе и быть не могло. Но именно она, ненависть, классовая борьба, и сочетание любви и ненависти создают особый стиль поэзии тридцатых, в котором, несомненно, есть биение жизни.
Для антологии:

Ярослав СМЕЛЯКОВ

Я не знаю, много или мало
мне еще положено прожить,
засыпать под ветхим одеялом,
ненадежных девочек любить.

Опустив веснушчатые руки,
наблюдать, как падает звезда,
и глазами, желтыми от скуки,
провожать глухие поезда.

Тишина. Преобладают тени.
Падают на землю небеса.
Никаких таких произведений
я пока еще не написал.

Только мне невероятно мало --
открывая старые пути,
по пустым селениям журналов
грустным и задумчивым пройти.

Я стою.
Опущены постромки,
незаметно заметает след.
Принесут ехидные потомки
белые полотнища анкет.

Что я им отвечу, сочинивший
несколько посредственных стихов?
Чем я им отвечу, износивший
ящики дубовых сапогов?

Не был я ведущим или модным,
без меня дискуссия идет.
Михаил Семенович Голодный
против сложной рифмы восстает.

Супротив кого ты восставала
и кому ходила вопреки,
песнь моя?
От Юга до Урала
подымают головы враги.

Враг идет, зеленый и небритый,
на весну и на моих друзей.

Бей его штыком и динамитом,
словом золотым.
И недобитых --
словом перекошенным добей.

Я хочу усталыми руками
трогать свой незавершенный мир
полновесно (каменщики -- камень),
улыбаясь -- как литейщик пламя,
или как рассаду -- бригадир.

И для этого -- идти по лету,
по цветам, по первому песку,
позабыв фамилии поэтов,
потеряв московскую тоску.

И прийти туда, где мимо леса
пролетает звучная вода,
где почти железные черкесы
землю изучают по складам.

Там сидят, не ведая хворобы,
распивая круглые чаи,
рыжие от счастья змелеробы,
сверстники тяжелые мои.

И, сухие плечи подымая,
открывая новые края,
там стоит посередине мая
женщина последняя моя.

Затянуться резаной махоркой,
чтобы дым, ленивый и кривой,
голубой и, вероятно, горький,
тихо пролетел над головой.

И сказать товарищам:
-- Спасибо
за огонь, за неуютный кров,
за уроки ненависти. Ибо
я познал строение миров.

Я увидел каменные печи
и ушел, запомнив навсегда,
как поет почти по-человечьи
в чайниках сидящая вода.

И уйти под ветром, по знакомым
перекресткам, разбивая лед.

Баба, возвращаясь из райкома,
песенки нескладные поет.

Так меня носила и качала
тишина.
И в этой тишине
песни непонятное начало
глухо подымается во мне.

1933