|
|
Пишет zanuda (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} zanuda)@ 2003-08-25 16:46:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Cвои посторонние
Мой перевод романа Германа Вука "Свои, Посторонние" (Herman Wouk "Inside, Outside") глава 1
Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд. И удаляй печаль от сердца твоего, и уклоняй злое от тела твоего, потому что детство и юность – суета.
Экклезиаст 11:9-10
Здесь постепенно устанавливаться кромешный ад и моему мирному убежищу в Здании Правительства может скоро прийти конец.
Я думаю, это все было слишком хорошо, что бы быть надолго. Это был забавный заскок, непредставимый для меня еще несколько месяцев назад – прежде всего, чтобы я стал Специальным Помощником Президента, тем более этого Президента, во-вторых, и еще более удивительно, то что не нашел в этом ничего особенного, а просто мирный оазис где можно скрыться от корпоративного налогового законодательства. Я, наконец, осознал мистические основания для моего назначения. Случайность его покажется абсурдной, но чем дольше я в Вашингтоне, тем больше понимаю, что люди в этом городе склонны действовать со спокойной предусмотрительностью обезглавленной курицы. У меня от этого бегут мурашки.
К счастью для моего покоя, книжный шкаф в большой унылой комнате содержит среди длинных рядов пыльных правительственных документов семь томов Дугласа Соутнолла Фримэна Джордж Вашингтон: Биография и шесть томов Черчиля про вторую мировую войну. Я залезаю в них иногда, чтобы еще раз убедиться, что все было примерно также во времена этих великих людей. Черчиль называет Версальский Договор, продукт совокупной мудрости и долгой работы всех главных политиков Европы, «печальной и запутанной глупостью». Исходя из того, что я здесь вижу, эту формулировку можно распространить практически на всю политику. Не удивительно, что мир в таком ужасном разброде и, кажется, всегда был таким, начиная с тех времен, когда Хаммурапи приказал увековечить свои великие деяния на клинописных глиняных таблетках.
Давайте я опишу случай, который произошел со мной недавно, чтобы вы почувствовали, как идут дела в этом мировом центре. Когда я прилетел из Нью-Йорка и был ненадолго принят Президентом в Овальном Кабинете – единственный раз, когда я его видел до недавнего случая – я объяснил, что если займу эту должность, то не буду работать по субботам и согласен отрабатывать по воскресеньям или ночью, если необходимо. Президент вначале был ошарашен, а потом задумался. Он вытянул губы, широко раскрыл глаза, приподнял свои густые брови и кивнул, серьезно и несколько раз. «Это замечательно»,- рассудительно откомментировал он. «Я поражен, мистер Гудкинд» - он произнес правильно, с ударением на и – «Должен отметить, что у меня было много еврейских подчиненных, но вы первый, кто выдвинул такое условие, и я поражен. Весьма поражен. Это поразительно.»
Спешу отметить, что я не из суперблагочестивых. По субботам кроме обычной молитвы, я обычно лежу и читаю или прохожу несколько миль буксируемый моим черным лабрадором, Скруджем. Я ни за что не откажусь от этого неприкосновенного кусочка мира в моей неделе. Это гарантированное субботнее освобождение от беличьего колеса налогового законодательства спасало меня от умопомешательства в годы работы на Уолл-Стрите.
Но смысл этой истории не в этом. Смысл в том, что большую часть жизни я увлекался Талмудом. Не то чтобы я проводил дни и ночи за его многочисленным томами как мой дед, но даже в фирме Гудкинд и Кёртис, я обычно появлялся рано утром и, с помощью четырех или пяти чашек крепкого кофе, занимался час или больше каждое утро. Я не буду в это углубляться, но поверьте мне на слово, что под непрозрачной арамейской оболочкой скрывается восхитительная структура из тонких юридических находок, переплетенных с легендами, мистикой, с дыханием античных времен и острой схваткой могучих умов. Мне все мало, а я занимаюсь этим десятки лет.
Как только устроился в своем офисе и понял, что провалился в своеобразный колодец одиночества, я не видел резона, почему бы и сюда не принести мой Талмуд и не продолжить обычные занятия. Вот и позавчера я сидел за рабочим столом перед раскрытым гигантским томом, напрягая свою покрытую ермолкой голову законностью свидетельства о разводе присланного из Испании в Вавилон, когда дверь открылась, и без большой суеты в дверь вошел Президент Соединенных Штатов.
Замешательство с обеих сторон.
Я подпрыгнул, сдернул ермолку и захлопнул книгу. Чистый рефлекс. Президент сказал: «Ой, извиняюсь, я ничего не прервал? Ваш секретарь, кажется, вышел, и я...»
Неприятная пауза пока я собирался с мыслями. «Господин Президент, вы ничего не прервали. Я глубоко польщен, и ...»
Мы глядели друг на друга в молчании. Я рассказываю эту нелепую и неправдоподобную историю, так как оно и было: гой застал еврея за изучением Талмуда в Белом Доме, и это было вполне объяснимо. Я знал, что Президента иногда прячется от посетителей в кабинете на первом этаже этого здания, но то, что он вот так вот ввалится – было полным сюрпризом. Хорошо, прошел момент. Своим глубоким Президентским голосом, одним из нескольких, которые он производит как чревовещатель, исключая то, что все персонажи говорят из того же самого лица; он спросил, «А, что это за большая книга, мистер Гудкинд?»
«Это Талмуд, господин Президент»
«А, Талмуд. Впечатляет»
Он попросил разрешения заглянуть в книгу. Я показал ему текст, сообщил даты и происхождение комментаторов и тому подобное, моя стандартная экскурсия для посторонних. Не такая уж занудная экскурсия. На одной странице Талмуда вы увидите как авторитеты из разных стран, со времен Иисуса и даже ранее, вплоть до 19 века обсуждают один юридический вопрос. Я не знаю в мире ничего подобного. У Президента – быстрый и ясный ум, хотя не все признают это за ним, далеко не все. Его лицо засветилось. Он бросил на меня быстрый взгляд и сказал своим наиболее близким к натуральному голосом: «И Вы действительно все это понимаете?»
«Ммм... Поверхностно, господин Президент. Я происхожу из рода раввинов»
Он кивнул. Временная расслабленность ушла с его лица, оставив глубоко вырезанные линии озабоченности. Этот человек выглядел на десять лет старше, чем два месяца назад, когда мы с ним познакомились.
Президентский голос: « Я бы хотел поговорить с Вами, э, Дэвид. Ваше впечатляющее происхождение очень существенно. Давайте немного побеседуем. Тут тихо.»
Это уж точно. Как в могиле. Он присел и я тоже. Идея этой странной беседы была в том, что я должен написать телевизионную речь для него про Уотергейт, весьма неожиданный поворот в жизни И. Дэвида Гудкинда, адвоката и пожизненного члена демократической партии, хотя и не более удивительный, чем то, как я попал в Белый дом.
Остальное понятно, Уотергейтские дела не попадут на эти страницы. Если все это затихнет, и я полагаю, это будет довольно скоро – и это, определенно, то на что президент надеется и старается добиться – тогда так оно и получится. Еще одна печальная и запутанная глупость, записанная на глиняные таблетки. Почему то вся эта уотергейтская дурь начинает мне напоминать, как первый раз я и Бобби Вебб порвали отношения, и я завел короткий роман со слегка чокнутым, но добросердечным угощеньем по имени Соня Фельд.
Когда роман начал остывать, Соня связала мне свитер, балахонистую, плохо сидящую штуковину. Вместе с ним пришла сентиментальная записка, которая и сыграла свою роль, снова подогрела мои чувства к ней – как внутривенная глюкоза для смертельно больной связи. В общем, Соня оставила одну торчащую из свитера незакрепленную нитку, я ее отрезал ножницами, но она снова вылезла, после того как я надел свитер, и так снова и снова. Однажды, когда я был пьян по какому-то поводу – я думаю после одиночного телефонного разговора с Бобби Вебб, искусства в котором ей не было равных – я увидел, что проклятая нитка опять свисает из свитера. Я начал ее вытаскивать, вытаскивал и вытаскивал, и работа бедной Сони начала распадаться. Это меня разозлило. С алкогольным упрямством я все вытаскивал, пока я не остался с белой мятой шерстью запутанной по всему полу и совсем без свитера. Его не стало.
Президент был не так давно переизбран с рекордным перевесом голосов. Ему мешает только эта висящая Уотергейтская нитка, но он, кажется, не может ни отрезать, ни перевязать ее. Но осмелюсь предсказать, что он справится. Он – крепкая и изобретательная птичка, а президентство – чрезвычайно плотно связанный свитер.
Дыру в окружении Белого Дома, которую заполнил я, создали происшедшие не так давно два события. Спичрайтер, специализирующийся на остротах уволился, а Израиль прислал нового посла. Президент и предыдущий посол, туповатый экс-генерал, сошлись даже слишком хорошо, посол собственно был отозван на перевыборы. На заседании кабинета Президент сказал, что хотел бы, что бы кто-нибудь из его аппарата знал бы нового дипломата достаточно хорошо, что бы общаться без экивоков, пока он сам не будет чувствовать с новым дипломатом как дома. Секретарь по Обороне предложил мое имя. Некоторое время назад этот же дипломат выступал на банкете Юнайтед Джюиш Эппил, куда я пригласил Секретаря как почетного гостя и СекОб вспомнил, что докладчик и я обняли друг друга. Ничего необычного, главный адвокат ЮДА естественно обязан знать и обнимать всех важных израильских докладчиков. СекОб описал мою биографию Президенту, который ничего не слышал обо мне (такова вся газетная известность, след от дыхания на оконном стекле). Президент сказал: «Звучит окей, контактируйте с ним» - так и произошло. Именно так.
В мою пользу в биографии была деталь про опыт работы на радио. Давным-давно, еще до войны – и как я иногда чувствую до Ноя и его потопа – Секретарь по Обороне и я ухаживали за двумя девушками из хора мюзикла Джонни, Бросай Ружье. Я был автором шуток, темачом, двадцати-одного года от роду и моя девушка была Бобби Вебб. СекОб был адвокат на несколько лет меня старше, очень женатый и это у него была последняя мальчишеская эскапада. Я не сплетничал и он это ценил. С тех пор мы стали друзьями, поскольку он, как и я - адвокат с Уолл-Стрита; хотя в настоящее время, он – добропорядочный серый государственный деятель с пятью детьми и домом на Мак-Лиин. Только на прошлой неделе моя жена Джэн и я обедали в доме СекОба, он неуклюже шутил про то, как мы вместе маячили у заднего подъезда театра. Миссис СекОб весело смеялась, в основном, думаю, мускулами рта , а глаза ее в это время были похожи на стеклянные шарики.
Так или иначе, но во время заседания кабинета СекОб упомянул о моем прошлом сочинении шуток и Президент на это клюнул. Все политики жаждут шуток. Только немногие, умеют их рассказывать, и наш не из них. С тех пор как здесь появился, я скормил ему множество шуток, но он их рассказывает так, что эти шутки плюхаются как медузы и, так и валяются, где упали.
СекОб также рассказал Президенту про судебные дела о непристойности. Это заставило его призадуматься. Как и большинство нормальных американских мужчин, в прошлом Президент был из тех, кто употребляет слова говно и жопа. Он, однако, сформировал образ другого лица американского населения: Родина-Мать, и великий древний флаг, и блин, и хрен, и е-мое – примерно как у астронавта. Он заметил, что даже и не слышал о Питере Квоте и Дефлорации Сары или Генри Миллере и Тропике Рака – Президент не слишком силен в модернистской литературе – поэтому сомневается, чтобы много американцев про все это слышало. В любом случае – добавил он – немного либерального вклада могло бы пригодиться в Белом Доме в настоящих условиях. Так я был принят.
И я думаю, что я уже для чего-то пригодился. Не то что бы я помог ему быть как дома с послом. Президент на самом деле ни с кем не чувствует себя «как дома», вероятно даже с женой и дочерьми. Он проживает в темной норе, где-то в глубине самого себя и все, что мир видит в нем от реального человека, это слабой мерцание выглядывающих из норы озабоченных фосфоресцирующих глаз. Я слегка облегчил первую встречу СекОба и главы президентской администрации с послом. С тех пор я стал чем-то вроде прокладки, которая отражает рикошетные подачи по чувствительным израильским вопросам, слишком мелким для нашего знаменитого Советника по Национальной Безопасности. Я принимаю идею или позицию от посла или администрации, без лишней помпы - никто не брал никаких обязательств, и не было никаких личных контактов высокопоставленных особ - а затем пасую ее дальше, и игра продолжается или останавливается.
Моя официальная должность называется «Специальный Помощник Президента по Культурному и Образовательному Сотрудничеству». В этом политическом розарии Специальных Помощников и Помощников не меньше чем колорадских жуков. Я лишь один из них. Работа, однако, реальна, в некотором смысле. Я вхожу в правление Национального Фонда Поддержки Искусства. Также встречаюсь с делегациями учителей и работников искусства, когда они прибывают в Вашингтон; выслушиваю их проблемы и выдаю пропуска на специальные экскурсии по Белому Дому. И я выпасаю иностранных посетителей, вроде группы советских профессоров американской литературы, которые показались на прошлой неделе и сильно смутили меня, настаивая на посещении топлесс-бара, а затем грязного фильма. Я, может быть, известный защитник свободы искусства, но это был первый порнофильм, который я просмотрел. Джен никогда бы не согласилась платить деньги порнодельцам, а я не хочу идти туда в одиночку. Предположим, кондрашка хватит меня прямо в кинотеатре. Джен придется хоронить мужа, которого выносят ногами вперед с Дьявола в Мисс Джоунс. Не пойдет.
В общем, сопровождение советских профессоров оправдало для меня посещение произведения под названием Жаркие Общежития, но оно разочаровало. Я скучал до потери сознания и ощущал в основном сострадание к бедным актрисам. Русские, однако, заглотили это и захотели пойти на следующий грязный фильм сразу после этого. Я вместо этого повел их в Национальную Галерею, и у меня осталось впечатление, что они остались очень недовольны. В самом деле, они определенно чихали на Национальную Галерею. Они сказали, что приехали в Америку не затем, чтобы смотреть картины, после Эрмитажа в Ленинграде смотреть Национальную Галерею – глупо, и как насчет еще одного грязного фильма? Я передал их бледному чиновнику из ГосДепа, советское отделение, который высказал неподдельный интерес к демонстрации советским профессорам, за государственный счет, всех примеров свободы искусства, которые показываются на помойках F-стрит.
Затем был комитет писателей, который приехал упрашивать Конгресс и Казначейство отменить негативное налоговое решение, кажется о расходах на исследование темы. Когда у какой-нибудь налоговой крысы заводится свободный часок, она навостряет свои хищные клыки и кидается на актеров, спортсменов и писателей. Из них, видети ли, несколько крупных заработали деньги, обнаглели и пытаются уклониться от налогов, изобретая всякие хитрости, которые налоговики обожают прикрывать. Вот и появляются негативные решения, которые больно бьют людей с небольшими заработками. Это моя область, поэтому я этим занялся и на самом деле заставил налоговиков отступить. Авторы собрались вместе, чтобы поблагодарить Президента; и, когда я провожал их до автобуса на Нью-Йорк, они все время восторгались тому, что Президент почти похож на человека. Карикатуры, действительно, показывают его в очень странном виде.
Какого черта я согласился пойти на эту должность? Я только могу сказать, что подобная прихоть привела меня к Генри Миллеру и Юнайтед Джюиш Эппил. Я был бы намного богаче, если бы занимался только своими делами. Налоговое законодательство удовлетворяет меня как серьезная мысленная игра, упражнение в концентрации и схоластическом расщеплении волоса, похожее на некоторые места Талмуда, хотя, конечно, полностью лишенное Талмудической интеллектуальной прелести и морального значения. Мне нравится эта работа, хотя, собственно, это все грубая драка из-за денег; тяжелая рука правительства, против смекалки нас, юристов, нанятых жирными котами. Это оплачивается очень неплохо, если хорошо делать, но это тяжелое занятие. Здесь надо самому ставить все точки над i и перечеркивать все t, не доверяя это подчиненным. Налоговики проведут паттоновский танк через игольное ушко. Мне платят за безупречность.
Поэтому меня всегда тянуло заняться чем-нибудь другим, если моя жена разрешит сделать такую поблажку самому себе. Она – умница и красавица, а я - самый счастливо женатый человек на свете. Немного вы узнаете на этих страницах про Джэн и наш брак. Она – это тот клад, который лежал за Бобби Вебб и другими моими шумными приключениями, и, как сказал Толстой, все счастливые семьи похожи друг на друга, поэтому здесь не о чем рассказывать и Джэн останется эпизодической фигурой. Только что до меня дошло, что согласно моему опыту, все счастливые семьи также различны, как лица или отпечатки пальцев, но я уступлю Толстому. Очень любезно с моей стороны.
Я должен открыть, однако, что моя жена родом из Калифорнии и ненавидеть этого Президента – ее давнее хобби. Все началось с того, как он избирался в Конгресс против либеральной экс-актрисы. Во время этой кампании он все время намекал, что его оппонентка находится под прямым контролем Кремля и планирует взорвать Белый Дом или передать Сталину все наши ядерные секреты – в общем, совершить что-то непатриотичное и розовое в этом духе. Джен участвовала в кампании этой дамы и думала, что эти обвинения –подлые и неискренние. Джен ничего не понимает в серьезной политике.
Джен была моей главной проблемой, когда я решил принять, неожиданное, как взрыв бомбы, приглашение на работу от Президента. Когда я поделился этой идеей с ней, она поинтересовалась, что я думаю насчет развода. Она тоже всю жизнь голосовала за демократов, а ее идол был и остается Адлаи Стевенсон. Она никак не могла переварить то, что я мог даже подумать дважды насчет работы на злобного придурка, который был так невежлив с Адлаи. Я дал ей остыть денек другой, а затем постарался объяснить.
Я только что положил в банк неплохой гонорар от большой корпорации за победу над правительством в налоговом процессе на серьезную сумму. Был ли мой клиент прав или нет в этом вопросе? Кто знает? Я выиграл – и это все. И в любом случае, что есть правда и неправда в налоговых вопросах? Политики пишут законы, чтобы присвоить заработки других людей и превратить их в свои бесплатные карманные деньги. В этом все и дело. Остальные пытаются ограничить свои потери политикам. Так было при фараонах и будет, когда мы колонизируем созвездие Андромеды, что, без всякого сомнения, будет сопряжено с прискорбной растратой Андромедским агентством общественных фондов. Вы понимаете, что я здесь задел больной зуб своей совести. Не буду продолжать.
Финансово я был способен принять это предложение, и я, к своему удивлению, что был бы не прочь сделать это. Меня склоняли к этому несколько соображений. Многие мои друзья, подобно Джен, убежденные восточные либералы обожают просиживать ночи, ненавидя президента и мечтая, чтобы он сдох, а Алдаи восстал из гроба. Окей, но этот человек держит сейчас в своих руках нашу судьбу, неправда ли? Он пролез на это место, несмотря на особенно непривлекательную внешность и биографию политической шлюхи. Как это получилось? Наблюдение его с близкого расстояния было бы полезно для образования и расширения кругозора.
Другой довод я унаследовал от отца. Папа был типичный молодой еврейский иммигрант из России, полный идеалистического огня, ненавидящий угнетение царизма, преследуемый за свои пламенные социалистические речи, влекомый желанием попасть в Америку. Мой отец никогда не поменял своих взглядов на Соединенные Штаты. До конца его короткой жизни Америка оставалась Goldena Medina (произносится ГОлдена МедИна), золотая страна, земля свободы. Так же считаю и я, хотя и не вывешиваю флагов на Memorial Day. Вот Medina – моя единственная связь с которой, кроме как в войну, было отражение загребущих ее налоговых когтей - просит меня, как человек человека о помощи. Подождите, пока это не случится с Вами. Если в Вас хоть одна американская косточка, то, как бы вы не укутывались в цинизм, вы почувствуете тягу. И в дальнем углу моего сознания было то, что подумали бы папа или дед: на этом месте я, возможно, что-то смогу сделать для еврейского народа. Талмуд говорит: «Человек может заслужить грядущий мир за один час»
Определенно, ни предполагаемый блеск, ни близость к власти не имела для меня никакой привлекательности – верьте или не верьте, как хотите. В этом смысле я, наверное, чокнутый, потому что подобные чувства и приводят в действие все это место. Я не знаю никого более очарованного блеском и властью, чем сам Президент. Он носится со своим Президентством, после четырех лет, как будто ему подарили на день рождения блестящий абсолютно новый велосипед, который тут же отнимут большие парни, если он ослабит бдительность. Это забавно.
Очевидным образом, я выиграл в споре, поскольку я здесь. Джен ощутила, что это что-то, что я хочу делать, а мои мотивы, хотя и донкихотство, но не дешевка. В те дни она провела много времени на телефоне, уверяя наших Нью-йоркских друзей, что я не продался, не запуган ФБР и не сошел с рельсов из-за мужской менопаузы. Я больше не переживаю и она тоже. Она начала смеяться над всеми этими делами. Когда Джен смеется – все хорошо.
Она знает, как я убиваю служебное время, а моя беседа с Президентом была такой странной, что я решил рассказать все ей, прежде чем записывать. Ее реакция потрясла меня. Я думал, что этот человек вышел перекошенным, вроде червяка извивающегося на крючке; она разругала меня за то, что он вышел таким симпатичным. Надо об этом подумать. Если я попадаю под обаяние этого Президента – для меня, совершенно абсурдное предположение – то я хочу это знать.
Тем временем, большая телевизионная речь, раскрывающая все, пришла и ушла. Из черновика, который Президент попросил написать, так или иначе, уцелел только один параграф. Я и не ожидал большего. Если раньше здесь царило смятение, то теперь установился девственный хаос, поскольку две изгнанные немецкие овчарки, как их окрестили журналисты, - глава администрации и помощник по внутренним делам – они вели все дела. Теперь пресса тревожит их тела, лежащие на забрызганном кровью снегу, голодным воем и рычанием, а президент нахлестывает лошадей, уносящих его во спасение... – что-то перегрузил я метафору . У меня не получается придумывать их много и, когда что-то получается, выжимаю его как посудное полотенце. Старина Питер Квот производит таких образов тринадцать на дюжину, но в мире есть только один Питер Квот.
К слову, его новый роман закончен и кажется, у нас будет много забавы. Никто его не еще не видел кроме агента. Я его скоро прочту, поскольку подготавливаю черновик контракта. Агент, седой извращенный греховодник, который читал или делал буквально все имеющее отношение к сексу, трясет головой и ничего не рассказывает, кроме того, что даже название снесет ваши титьки напрочь.
Честно говоря, я чествую, что занимаюсь пустяками, возясь с этой моей попыткой книги, когда такой великий бестселлер скоро взорвется над миром. Но многие юристы – закомплексованные писатели. Я таким стал с тех пор как окончил юрфак и с тех пор чирикаю в одиночестве в свободное время. Когда-то я зарабатывал писательством, если конечно можно назвать темача – писателем. В прошлом году, когда боли в спине заставили меня провести некоторое время в постели, я начал книгу о днях Апрельского Дома, про Гарри Голдхэндлера, Бобби Вебб, Питера Квота и бурях, кипевших в нашей семье в это смутное и блестящее время. Недавно я откопал ее. Я начал книгу слишком поздними событиями, и я возвращаюсь в начало. Ничего Президентского в настоящее время не происходит. Я не могу просто сидеть в похожем на могилу кабинете, в фальшивой тишине в центре бури, и ждать когда какой-нибудь спешащий болван нажмет неправильную кнопку и наступит конец мира. Поэтому я продолжу книгу. В основном я рассказываю правду – с некоторыми натяжками, как говорил Гек Финн, но правду – и на этот раз я начну издалека, со времен Зеленой Кузины.
дальше
Мой перевод романа Германа Вука "Свои, Посторонние" (Herman Wouk "Inside, Outside") глава 1
Свои, Посторонние
Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд. И удаляй печаль от сердца твоего, и уклоняй злое от тела твоего, потому что детство и юность – суета.
Экклезиаст 11:9-10
Часть 1. Зеленая Кузина
Глава 1. Позвольте представиться.
Здесь постепенно устанавливаться кромешный ад и моему мирному убежищу в Здании Правительства может скоро прийти конец.
Я думаю, это все было слишком хорошо, что бы быть надолго. Это был забавный заскок, непредставимый для меня еще несколько месяцев назад – прежде всего, чтобы я стал Специальным Помощником Президента, тем более этого Президента, во-вторых, и еще более удивительно, то что не нашел в этом ничего особенного, а просто мирный оазис где можно скрыться от корпоративного налогового законодательства. Я, наконец, осознал мистические основания для моего назначения. Случайность его покажется абсурдной, но чем дольше я в Вашингтоне, тем больше понимаю, что люди в этом городе склонны действовать со спокойной предусмотрительностью обезглавленной курицы. У меня от этого бегут мурашки.
К счастью для моего покоя, книжный шкаф в большой унылой комнате содержит среди длинных рядов пыльных правительственных документов семь томов Дугласа Соутнолла Фримэна Джордж Вашингтон: Биография и шесть томов Черчиля про вторую мировую войну. Я залезаю в них иногда, чтобы еще раз убедиться, что все было примерно также во времена этих великих людей. Черчиль называет Версальский Договор, продукт совокупной мудрости и долгой работы всех главных политиков Европы, «печальной и запутанной глупостью». Исходя из того, что я здесь вижу, эту формулировку можно распространить практически на всю политику. Не удивительно, что мир в таком ужасном разброде и, кажется, всегда был таким, начиная с тех времен, когда Хаммурапи приказал увековечить свои великие деяния на клинописных глиняных таблетках.
Давайте я опишу случай, который произошел со мной недавно, чтобы вы почувствовали, как идут дела в этом мировом центре. Когда я прилетел из Нью-Йорка и был ненадолго принят Президентом в Овальном Кабинете – единственный раз, когда я его видел до недавнего случая – я объяснил, что если займу эту должность, то не буду работать по субботам и согласен отрабатывать по воскресеньям или ночью, если необходимо. Президент вначале был ошарашен, а потом задумался. Он вытянул губы, широко раскрыл глаза, приподнял свои густые брови и кивнул, серьезно и несколько раз. «Это замечательно»,- рассудительно откомментировал он. «Я поражен, мистер Гудкинд» - он произнес правильно, с ударением на и – «Должен отметить, что у меня было много еврейских подчиненных, но вы первый, кто выдвинул такое условие, и я поражен. Весьма поражен. Это поразительно.»
Спешу отметить, что я не из суперблагочестивых. По субботам кроме обычной молитвы, я обычно лежу и читаю или прохожу несколько миль буксируемый моим черным лабрадором, Скруджем. Я ни за что не откажусь от этого неприкосновенного кусочка мира в моей неделе. Это гарантированное субботнее освобождение от беличьего колеса налогового законодательства спасало меня от умопомешательства в годы работы на Уолл-Стрите.
Но смысл этой истории не в этом. Смысл в том, что большую часть жизни я увлекался Талмудом. Не то чтобы я проводил дни и ночи за его многочисленным томами как мой дед, но даже в фирме Гудкинд и Кёртис, я обычно появлялся рано утром и, с помощью четырех или пяти чашек крепкого кофе, занимался час или больше каждое утро. Я не буду в это углубляться, но поверьте мне на слово, что под непрозрачной арамейской оболочкой скрывается восхитительная структура из тонких юридических находок, переплетенных с легендами, мистикой, с дыханием античных времен и острой схваткой могучих умов. Мне все мало, а я занимаюсь этим десятки лет.
Как только устроился в своем офисе и понял, что провалился в своеобразный колодец одиночества, я не видел резона, почему бы и сюда не принести мой Талмуд и не продолжить обычные занятия. Вот и позавчера я сидел за рабочим столом перед раскрытым гигантским томом, напрягая свою покрытую ермолкой голову законностью свидетельства о разводе присланного из Испании в Вавилон, когда дверь открылась, и без большой суеты в дверь вошел Президент Соединенных Штатов.
Замешательство с обеих сторон.
Я подпрыгнул, сдернул ермолку и захлопнул книгу. Чистый рефлекс. Президент сказал: «Ой, извиняюсь, я ничего не прервал? Ваш секретарь, кажется, вышел, и я...»
Неприятная пауза пока я собирался с мыслями. «Господин Президент, вы ничего не прервали. Я глубоко польщен, и ...»
Мы глядели друг на друга в молчании. Я рассказываю эту нелепую и неправдоподобную историю, так как оно и было: гой застал еврея за изучением Талмуда в Белом Доме, и это было вполне объяснимо. Я знал, что Президента иногда прячется от посетителей в кабинете на первом этаже этого здания, но то, что он вот так вот ввалится – было полным сюрпризом. Хорошо, прошел момент. Своим глубоким Президентским голосом, одним из нескольких, которые он производит как чревовещатель, исключая то, что все персонажи говорят из того же самого лица; он спросил, «А, что это за большая книга, мистер Гудкинд?»
«Это Талмуд, господин Президент»
«А, Талмуд. Впечатляет»
Он попросил разрешения заглянуть в книгу. Я показал ему текст, сообщил даты и происхождение комментаторов и тому подобное, моя стандартная экскурсия для посторонних. Не такая уж занудная экскурсия. На одной странице Талмуда вы увидите как авторитеты из разных стран, со времен Иисуса и даже ранее, вплоть до 19 века обсуждают один юридический вопрос. Я не знаю в мире ничего подобного. У Президента – быстрый и ясный ум, хотя не все признают это за ним, далеко не все. Его лицо засветилось. Он бросил на меня быстрый взгляд и сказал своим наиболее близким к натуральному голосом: «И Вы действительно все это понимаете?»
«Ммм... Поверхностно, господин Президент. Я происхожу из рода раввинов»
Он кивнул. Временная расслабленность ушла с его лица, оставив глубоко вырезанные линии озабоченности. Этот человек выглядел на десять лет старше, чем два месяца назад, когда мы с ним познакомились.
Президентский голос: « Я бы хотел поговорить с Вами, э, Дэвид. Ваше впечатляющее происхождение очень существенно. Давайте немного побеседуем. Тут тихо.»
Это уж точно. Как в могиле. Он присел и я тоже. Идея этой странной беседы была в том, что я должен написать телевизионную речь для него про Уотергейт, весьма неожиданный поворот в жизни И. Дэвида Гудкинда, адвоката и пожизненного члена демократической партии, хотя и не более удивительный, чем то, как я попал в Белый дом.
Остальное понятно, Уотергейтские дела не попадут на эти страницы. Если все это затихнет, и я полагаю, это будет довольно скоро – и это, определенно, то на что президент надеется и старается добиться – тогда так оно и получится. Еще одна печальная и запутанная глупость, записанная на глиняные таблетки. Почему то вся эта уотергейтская дурь начинает мне напоминать, как первый раз я и Бобби Вебб порвали отношения, и я завел короткий роман со слегка чокнутым, но добросердечным угощеньем по имени Соня Фельд.
Когда роман начал остывать, Соня связала мне свитер, балахонистую, плохо сидящую штуковину. Вместе с ним пришла сентиментальная записка, которая и сыграла свою роль, снова подогрела мои чувства к ней – как внутривенная глюкоза для смертельно больной связи. В общем, Соня оставила одну торчащую из свитера незакрепленную нитку, я ее отрезал ножницами, но она снова вылезла, после того как я надел свитер, и так снова и снова. Однажды, когда я был пьян по какому-то поводу – я думаю после одиночного телефонного разговора с Бобби Вебб, искусства в котором ей не было равных – я увидел, что проклятая нитка опять свисает из свитера. Я начал ее вытаскивать, вытаскивал и вытаскивал, и работа бедной Сони начала распадаться. Это меня разозлило. С алкогольным упрямством я все вытаскивал, пока я не остался с белой мятой шерстью запутанной по всему полу и совсем без свитера. Его не стало.
Президент был не так давно переизбран с рекордным перевесом голосов. Ему мешает только эта висящая Уотергейтская нитка, но он, кажется, не может ни отрезать, ни перевязать ее. Но осмелюсь предсказать, что он справится. Он – крепкая и изобретательная птичка, а президентство – чрезвычайно плотно связанный свитер.
Дыру в окружении Белого Дома, которую заполнил я, создали происшедшие не так давно два события. Спичрайтер, специализирующийся на остротах уволился, а Израиль прислал нового посла. Президент и предыдущий посол, туповатый экс-генерал, сошлись даже слишком хорошо, посол собственно был отозван на перевыборы. На заседании кабинета Президент сказал, что хотел бы, что бы кто-нибудь из его аппарата знал бы нового дипломата достаточно хорошо, что бы общаться без экивоков, пока он сам не будет чувствовать с новым дипломатом как дома. Секретарь по Обороне предложил мое имя. Некоторое время назад этот же дипломат выступал на банкете Юнайтед Джюиш Эппил, куда я пригласил Секретаря как почетного гостя и СекОб вспомнил, что докладчик и я обняли друг друга. Ничего необычного, главный адвокат ЮДА естественно обязан знать и обнимать всех важных израильских докладчиков. СекОб описал мою биографию Президенту, который ничего не слышал обо мне (такова вся газетная известность, след от дыхания на оконном стекле). Президент сказал: «Звучит окей, контактируйте с ним» - так и произошло. Именно так.
В мою пользу в биографии была деталь про опыт работы на радио. Давным-давно, еще до войны – и как я иногда чувствую до Ноя и его потопа – Секретарь по Обороне и я ухаживали за двумя девушками из хора мюзикла Джонни, Бросай Ружье. Я был автором шуток, темачом, двадцати-одного года от роду и моя девушка была Бобби Вебб. СекОб был адвокат на несколько лет меня старше, очень женатый и это у него была последняя мальчишеская эскапада. Я не сплетничал и он это ценил. С тех пор мы стали друзьями, поскольку он, как и я - адвокат с Уолл-Стрита; хотя в настоящее время, он – добропорядочный серый государственный деятель с пятью детьми и домом на Мак-Лиин. Только на прошлой неделе моя жена Джэн и я обедали в доме СекОба, он неуклюже шутил про то, как мы вместе маячили у заднего подъезда театра. Миссис СекОб весело смеялась, в основном, думаю, мускулами рта , а глаза ее в это время были похожи на стеклянные шарики.
Так или иначе, но во время заседания кабинета СекОб упомянул о моем прошлом сочинении шуток и Президент на это клюнул. Все политики жаждут шуток. Только немногие, умеют их рассказывать, и наш не из них. С тех пор как здесь появился, я скормил ему множество шуток, но он их рассказывает так, что эти шутки плюхаются как медузы и, так и валяются, где упали.
СекОб также рассказал Президенту про судебные дела о непристойности. Это заставило его призадуматься. Как и большинство нормальных американских мужчин, в прошлом Президент был из тех, кто употребляет слова говно и жопа. Он, однако, сформировал образ другого лица американского населения: Родина-Мать, и великий древний флаг, и блин, и хрен, и е-мое – примерно как у астронавта. Он заметил, что даже и не слышал о Питере Квоте и Дефлорации Сары или Генри Миллере и Тропике Рака – Президент не слишком силен в модернистской литературе – поэтому сомневается, чтобы много американцев про все это слышало. В любом случае – добавил он – немного либерального вклада могло бы пригодиться в Белом Доме в настоящих условиях. Так я был принят.
И я думаю, что я уже для чего-то пригодился. Не то что бы я помог ему быть как дома с послом. Президент на самом деле ни с кем не чувствует себя «как дома», вероятно даже с женой и дочерьми. Он проживает в темной норе, где-то в глубине самого себя и все, что мир видит в нем от реального человека, это слабой мерцание выглядывающих из норы озабоченных фосфоресцирующих глаз. Я слегка облегчил первую встречу СекОба и главы президентской администрации с послом. С тех пор я стал чем-то вроде прокладки, которая отражает рикошетные подачи по чувствительным израильским вопросам, слишком мелким для нашего знаменитого Советника по Национальной Безопасности. Я принимаю идею или позицию от посла или администрации, без лишней помпы - никто не брал никаких обязательств, и не было никаких личных контактов высокопоставленных особ - а затем пасую ее дальше, и игра продолжается или останавливается.
Моя официальная должность называется «Специальный Помощник Президента по Культурному и Образовательному Сотрудничеству». В этом политическом розарии Специальных Помощников и Помощников не меньше чем колорадских жуков. Я лишь один из них. Работа, однако, реальна, в некотором смысле. Я вхожу в правление Национального Фонда Поддержки Искусства. Также встречаюсь с делегациями учителей и работников искусства, когда они прибывают в Вашингтон; выслушиваю их проблемы и выдаю пропуска на специальные экскурсии по Белому Дому. И я выпасаю иностранных посетителей, вроде группы советских профессоров американской литературы, которые показались на прошлой неделе и сильно смутили меня, настаивая на посещении топлесс-бара, а затем грязного фильма. Я, может быть, известный защитник свободы искусства, но это был первый порнофильм, который я просмотрел. Джен никогда бы не согласилась платить деньги порнодельцам, а я не хочу идти туда в одиночку. Предположим, кондрашка хватит меня прямо в кинотеатре. Джен придется хоронить мужа, которого выносят ногами вперед с Дьявола в Мисс Джоунс. Не пойдет.
В общем, сопровождение советских профессоров оправдало для меня посещение произведения под названием Жаркие Общежития, но оно разочаровало. Я скучал до потери сознания и ощущал в основном сострадание к бедным актрисам. Русские, однако, заглотили это и захотели пойти на следующий грязный фильм сразу после этого. Я вместо этого повел их в Национальную Галерею, и у меня осталось впечатление, что они остались очень недовольны. В самом деле, они определенно чихали на Национальную Галерею. Они сказали, что приехали в Америку не затем, чтобы смотреть картины, после Эрмитажа в Ленинграде смотреть Национальную Галерею – глупо, и как насчет еще одного грязного фильма? Я передал их бледному чиновнику из ГосДепа, советское отделение, который высказал неподдельный интерес к демонстрации советским профессорам, за государственный счет, всех примеров свободы искусства, которые показываются на помойках F-стрит.
Затем был комитет писателей, который приехал упрашивать Конгресс и Казначейство отменить негативное налоговое решение, кажется о расходах на исследование темы. Когда у какой-нибудь налоговой крысы заводится свободный часок, она навостряет свои хищные клыки и кидается на актеров, спортсменов и писателей. Из них, видети ли, несколько крупных заработали деньги, обнаглели и пытаются уклониться от налогов, изобретая всякие хитрости, которые налоговики обожают прикрывать. Вот и появляются негативные решения, которые больно бьют людей с небольшими заработками. Это моя область, поэтому я этим занялся и на самом деле заставил налоговиков отступить. Авторы собрались вместе, чтобы поблагодарить Президента; и, когда я провожал их до автобуса на Нью-Йорк, они все время восторгались тому, что Президент почти похож на человека. Карикатуры, действительно, показывают его в очень странном виде.
Какого черта я согласился пойти на эту должность? Я только могу сказать, что подобная прихоть привела меня к Генри Миллеру и Юнайтед Джюиш Эппил. Я был бы намного богаче, если бы занимался только своими делами. Налоговое законодательство удовлетворяет меня как серьезная мысленная игра, упражнение в концентрации и схоластическом расщеплении волоса, похожее на некоторые места Талмуда, хотя, конечно, полностью лишенное Талмудической интеллектуальной прелести и морального значения. Мне нравится эта работа, хотя, собственно, это все грубая драка из-за денег; тяжелая рука правительства, против смекалки нас, юристов, нанятых жирными котами. Это оплачивается очень неплохо, если хорошо делать, но это тяжелое занятие. Здесь надо самому ставить все точки над i и перечеркивать все t, не доверяя это подчиненным. Налоговики проведут паттоновский танк через игольное ушко. Мне платят за безупречность.
Поэтому меня всегда тянуло заняться чем-нибудь другим, если моя жена разрешит сделать такую поблажку самому себе. Она – умница и красавица, а я - самый счастливо женатый человек на свете. Немного вы узнаете на этих страницах про Джэн и наш брак. Она – это тот клад, который лежал за Бобби Вебб и другими моими шумными приключениями, и, как сказал Толстой, все счастливые семьи похожи друг на друга, поэтому здесь не о чем рассказывать и Джэн останется эпизодической фигурой. Только что до меня дошло, что согласно моему опыту, все счастливые семьи также различны, как лица или отпечатки пальцев, но я уступлю Толстому. Очень любезно с моей стороны.
Я должен открыть, однако, что моя жена родом из Калифорнии и ненавидеть этого Президента – ее давнее хобби. Все началось с того, как он избирался в Конгресс против либеральной экс-актрисы. Во время этой кампании он все время намекал, что его оппонентка находится под прямым контролем Кремля и планирует взорвать Белый Дом или передать Сталину все наши ядерные секреты – в общем, совершить что-то непатриотичное и розовое в этом духе. Джен участвовала в кампании этой дамы и думала, что эти обвинения –подлые и неискренние. Джен ничего не понимает в серьезной политике.
Джен была моей главной проблемой, когда я решил принять, неожиданное, как взрыв бомбы, приглашение на работу от Президента. Когда я поделился этой идеей с ней, она поинтересовалась, что я думаю насчет развода. Она тоже всю жизнь голосовала за демократов, а ее идол был и остается Адлаи Стевенсон. Она никак не могла переварить то, что я мог даже подумать дважды насчет работы на злобного придурка, который был так невежлив с Адлаи. Я дал ей остыть денек другой, а затем постарался объяснить.
Я только что положил в банк неплохой гонорар от большой корпорации за победу над правительством в налоговом процессе на серьезную сумму. Был ли мой клиент прав или нет в этом вопросе? Кто знает? Я выиграл – и это все. И в любом случае, что есть правда и неправда в налоговых вопросах? Политики пишут законы, чтобы присвоить заработки других людей и превратить их в свои бесплатные карманные деньги. В этом все и дело. Остальные пытаются ограничить свои потери политикам. Так было при фараонах и будет, когда мы колонизируем созвездие Андромеды, что, без всякого сомнения, будет сопряжено с прискорбной растратой Андромедским агентством общественных фондов. Вы понимаете, что я здесь задел больной зуб своей совести. Не буду продолжать.
Финансово я был способен принять это предложение, и я, к своему удивлению, что был бы не прочь сделать это. Меня склоняли к этому несколько соображений. Многие мои друзья, подобно Джен, убежденные восточные либералы обожают просиживать ночи, ненавидя президента и мечтая, чтобы он сдох, а Алдаи восстал из гроба. Окей, но этот человек держит сейчас в своих руках нашу судьбу, неправда ли? Он пролез на это место, несмотря на особенно непривлекательную внешность и биографию политической шлюхи. Как это получилось? Наблюдение его с близкого расстояния было бы полезно для образования и расширения кругозора.
Другой довод я унаследовал от отца. Папа был типичный молодой еврейский иммигрант из России, полный идеалистического огня, ненавидящий угнетение царизма, преследуемый за свои пламенные социалистические речи, влекомый желанием попасть в Америку. Мой отец никогда не поменял своих взглядов на Соединенные Штаты. До конца его короткой жизни Америка оставалась Goldena Medina (произносится ГОлдена МедИна), золотая страна, земля свободы. Так же считаю и я, хотя и не вывешиваю флагов на Memorial Day. Вот Medina – моя единственная связь с которой, кроме как в войну, было отражение загребущих ее налоговых когтей - просит меня, как человек человека о помощи. Подождите, пока это не случится с Вами. Если в Вас хоть одна американская косточка, то, как бы вы не укутывались в цинизм, вы почувствуете тягу. И в дальнем углу моего сознания было то, что подумали бы папа или дед: на этом месте я, возможно, что-то смогу сделать для еврейского народа. Талмуд говорит: «Человек может заслужить грядущий мир за один час»
Определенно, ни предполагаемый блеск, ни близость к власти не имела для меня никакой привлекательности – верьте или не верьте, как хотите. В этом смысле я, наверное, чокнутый, потому что подобные чувства и приводят в действие все это место. Я не знаю никого более очарованного блеском и властью, чем сам Президент. Он носится со своим Президентством, после четырех лет, как будто ему подарили на день рождения блестящий абсолютно новый велосипед, который тут же отнимут большие парни, если он ослабит бдительность. Это забавно.
Очевидным образом, я выиграл в споре, поскольку я здесь. Джен ощутила, что это что-то, что я хочу делать, а мои мотивы, хотя и донкихотство, но не дешевка. В те дни она провела много времени на телефоне, уверяя наших Нью-йоркских друзей, что я не продался, не запуган ФБР и не сошел с рельсов из-за мужской менопаузы. Я больше не переживаю и она тоже. Она начала смеяться над всеми этими делами. Когда Джен смеется – все хорошо.
Она знает, как я убиваю служебное время, а моя беседа с Президентом была такой странной, что я решил рассказать все ей, прежде чем записывать. Ее реакция потрясла меня. Я думал, что этот человек вышел перекошенным, вроде червяка извивающегося на крючке; она разругала меня за то, что он вышел таким симпатичным. Надо об этом подумать. Если я попадаю под обаяние этого Президента – для меня, совершенно абсурдное предположение – то я хочу это знать.
Тем временем, большая телевизионная речь, раскрывающая все, пришла и ушла. Из черновика, который Президент попросил написать, так или иначе, уцелел только один параграф. Я и не ожидал большего. Если раньше здесь царило смятение, то теперь установился девственный хаос, поскольку две изгнанные немецкие овчарки, как их окрестили журналисты, - глава администрации и помощник по внутренним делам – они вели все дела. Теперь пресса тревожит их тела, лежащие на забрызганном кровью снегу, голодным воем и рычанием, а президент нахлестывает лошадей, уносящих его во спасение... – что-то перегрузил я метафору . У меня не получается придумывать их много и, когда что-то получается, выжимаю его как посудное полотенце. Старина Питер Квот производит таких образов тринадцать на дюжину, но в мире есть только один Питер Квот.
К слову, его новый роман закончен и кажется, у нас будет много забавы. Никто его не еще не видел кроме агента. Я его скоро прочту, поскольку подготавливаю черновик контракта. Агент, седой извращенный греховодник, который читал или делал буквально все имеющее отношение к сексу, трясет головой и ничего не рассказывает, кроме того, что даже название снесет ваши титьки напрочь.
Честно говоря, я чествую, что занимаюсь пустяками, возясь с этой моей попыткой книги, когда такой великий бестселлер скоро взорвется над миром. Но многие юристы – закомплексованные писатели. Я таким стал с тех пор как окончил юрфак и с тех пор чирикаю в одиночестве в свободное время. Когда-то я зарабатывал писательством, если конечно можно назвать темача – писателем. В прошлом году, когда боли в спине заставили меня провести некоторое время в постели, я начал книгу о днях Апрельского Дома, про Гарри Голдхэндлера, Бобби Вебб, Питера Квота и бурях, кипевших в нашей семье в это смутное и блестящее время. Недавно я откопал ее. Я начал книгу слишком поздними событиями, и я возвращаюсь в начало. Ничего Президентского в настоящее время не происходит. Я не могу просто сидеть в похожем на могилу кабинете, в фальшивой тишине в центре бури, и ждать когда какой-нибудь спешащий болван нажмет неправильную кнопку и наступит конец мира. Поэтому я продолжу книгу. В основном я рассказываю правду – с некоторыми натяжками, как говорил Гек Финн, но правду – и на этот раз я начну издалека, со времен Зеленой Кузины.
дальше
