Свои, Посторонние, глава 2

2. Плойка

Давайте начнем. Полная женщина в русской блузке и длинной черной юбке бьет девочку, наносит удары по лицу, рукам, плечам; а девочка пытается закрыть голову и лицо руками - не плачет, а просто уходит в глухую оборону как терпящий поражение боксер. Внезапно девочка открывает свое симпатичное личико и контратакует, стукает - бам-бам-бам - маленькими кулаками по мачехиному лицу. Мачеха от удивления и боли отступает, вопя: «На помощь! На помощь! Она свихнулась! На помощь! Убивают!» - в то время как Мама (поскольку, эта краснощекая голубоглазая пятнадцатилетняя блондинка – моя будущая мама) гонит свою большую, сжавшуюся от страха, мачеху через всю комнату, а затем преследует ее по грязной улице, продолжая колотить эту жирную убегающую спину. Мачеха топает по деревянному тротуару, чтобы привести моего дедушку из синагоги и визжит как свинья, убегающая от собак: « Она ополоумела! Помогите! Сара Гита пыталась меня убить! Помогите!»

Мама возвращается в дом, дрожа, потрясенная тем, что наделала. Ее сводные братья и сестры с ужасом смотрят в щелочку из спальни на кровожадную Сару Гиту. Ага, зрители! Мама идет к столу, изображая полное спокойствие, садится и не спеша, поедает ПЛОЙКУ.

Во всяком случае, так про это рассказывает Мама. Эта единственная версия события, которая мне известна. Историю пишут победители. Мачеха ушла из этого мира, ушла из памяти людей, сохранившись только в этом рассказе. Вполне возможно, что она была ангелом долготерпения, безукоризненной женой раввина и самой уважаемой женщиной в Минске. Я в этом сомневаюсь, но также сомневаюсь и в маминой версии.

У мамы всегда был трудный характер. Она однажды подобрала кирпич и пошла на вахтера, охраняющего стройку в Бронксе - он поддал мне по попе, пытаясь отогнать от штабеля досок. Я, хныкая, убежал, мне было не больно, но я испугался. Мама все это видела. Она хрястнула вахтера кирпичом, а потом вызвала полицейского и настояла на аресте за нападение и нанесение телесных повреждений. Я был вызван в суд как свидетель. Судья был несколько озадачен, поскольку голова обвиняемого в нанесение телесных повреждений была обмотана окровавленными бинтами, а ни на мне, ни на маме не было ни царапины. После путаного допроса он нас всех выгнал вон. Я с трудом все это вспоминаю, но одно помню совершенно ясно: мелодраматичный мамин вопль, когда она врезала кирпичом по голове вахтера: «Как ты смеешь бить моего ребенка!»

Давайте не будем задерживаться. В этой книге Мама не должна приобрести угрожающие размеры. С другой стороны, если бы не происшествие с плойкой меня бы здесь не было. То, что случилось, без сомнения, вело к маминой эмиграции, а, следовательно, и к тому несомненному факту, что я есть. Поэтому отсюда мы начнем.

Окей. Когда кипятят молоко, как всем известно, на поверхности образуется кожица или пенка, которая на литовском идише называется плойка. В детстве меня от нее тошнило. Мама каждый раз должна была снимать ее с моего какао, так она и рассказала в первый раз эту историю, которую я с тех пор слышал, наверное, сотню раз. В Минске, а быть может только в доме моего деда, плойка считалась редким деликатесом. Икра, трюфели, фазаны под стеклом, персики в шампанском – все это было ничто по сравнению с сопливой, липкой желтой плойкой. Мамина мачеха, дочь раввина из близлежащего городка Койданов, родила моему деду несколько детей, и по маминым рассказам они всегда получали плойку, а Сара Гита – никогда. Койдановская гарпия не только демонстрировала грубый фаворитизм, она ненавидела и без устали преследовала Маму за то, что та была красивее и умнее чем ее собственные дети. (Я цитирую маму. Она также сообщает, что город Койданов известен подлостью своих уроженцев).

В общем, эти дела с плойкой очень обижали мою маму – и эта деталь звучит очень убедительно. Каждый, кто лишает чего-нибудь мою мать, рано или поздно об этом пожалеет. В этот памятный день, судя по всему, Мама – которая стала взрослее, чем это представлялось женщине из Койданова, и, очевидно, чувствовала себя на полные пятнадцать с половиной лет и, вероятно, также чувствовала свой набухающий бюст, - решила вскипятить плойку самой и ее съесть. Другие дети были младше и, без сомнения, имели больше прав на то молоко, которое было в доме, но мама исправляла давнюю несправедливость. Койдановка поймала ее за этим, проигнорировала вопрос о несправедливости, и принялась ее бить.

«Почему ты ударила свою мать?» - потребовал ответа дед, как только прибежал из синагоги.

«Она мне не мать и ее не била» - ответила Мама: «Я дала сдачи.»

И вот так случилось, что дочке раввина, не достигшей шестнадцати лет, разрешили и, фактически, вынудили уехать в Америку одной. Мама тогда была прекрасна – с девичьей фигурой практически разрезанной надвое корсетом. Я видел ее выцветшую корабельную фотографию. Не знаю, как бедному подростку в захолустном Минске это удалось, но она выглядела совсем как Девушка Гиббсона, - турнюр, лиф, пышные волосы под широкополой шляпкой,

облокотившаяся на поручень у спасательной шлюпки. Что-то в истории про плойку должно быть правда. Я бы сказал, что если какая пятнадцатилетняя дочка русского раввина могла поехать в Америку совсем одна, то это моя мать. Я разговаривал с ней, прежде чем согласится на эту странную работу, и она ответила: « Почему бы и нет? Скажи да! Тем, кто не трусит, а делает - принадлежит мир.»

начало дальше