Властители дум в Одессе
Парнас в Одессе.

Почетный академик Овсянико-Куликовский писал когда-то о стихах почетного академика Ивана Бунина.

— Они холодны и бесстрастны. Бунин не живет, а созерцает жизни. Читаешь его и становится досадно: да что же наконец расшевелит этого парнасца?

Овсянико-Куликовский может быть довольным — парнасец расшевелился, Россия не для холодных людей. Созерцанием теперь в ней не отделаешься, надо работать вместе с другими. Это не понравилось Бунину. Созерцатель скрылся в Одессу и созерцая союзные вымпела, завывает отнюдь не бесстрастно.
— «Убей скота, низвергни демагога»!

Русский писатель, хотя бы и из почетных академиков, хотя бы и парнасского звания, приглашает палачей к насилию над русским народом. «Скотами» и «демагогами» он именует тех людей, которые не задумываясь над жертвами, борются за свободу родины, за освобождение всего рабского мира.
Парнасец разоблачился — и какая подленькая душонка выглянула наружу. Это не писатель, не человек стоящий выше других, а трусливый и скользкий обыватель, подсуживающий и брюзжащий из за угла. Пусть Россия будет залита кровью, пусть превратится она в пепелище, — Бунины огорчаться не станут. Они будут созерцать разрушение со своей почетной академической высоты и воспевать прелесть его. Ведь ухитрился же тот же самый Иван Бунин написать целый ряд звучных сонетов о красоте «проклятых богом» солончаковых пустынь?
Не время теперь для Парнаса и для парнасцев. Время их никогда не вернется. Холодное созерцание было допустимо тогда, когда нельзя был ни говорить, ни даже думать об окружающем, — и не от Буниных мы ждали призывов к борьбе.
Не созерцание нужно народу, а созидание, нужны вдохновители, помощники, руководители в его творческой работе. Нам нужна красота, необходима художественная литература.
Где же художники?

О судьбах русских писателей мы узнаем изредка из одесских газет. Они в огромном своем большинстве ударились вслед за Буниным в бегство. В момент величайшего подвига и величайшего мученичества родины они предпочли шмыгнуть в те щели, где тепло и не дует.
Писатели, оказывается, стали помещиками. Крымский берег усеян целой вереницей «литературных» имений.
Есть там поместье Сергеева-Ценского.
Есть именье Шмелева, есть именье Елпатьевского.
И Шмелев, беседуя с шустрым газетчиком из Одессы, жалуется:
— Мой виноградник остается невозделанным. Работать не хотят. Развратились.
Это Шмелев, немало «хороших» слов написавший о меньшем брате, и получивший за эти слова свой тоже весьма недурный виноградник. Одесский репортер шмелевское вино одобряет.
Разговор коснулся советской России и язык писателе окончательно развязался:
— Негодяи большевики! Я знаю, что немецкие деньги, на которые они работают, не были мифом, предатели, несчастная Россия.
«И на нервном вице моего собеседника — умиляется одессит, — выразилось страдание.»
Еще бы не страдать. Ведь виноградничек-то останется не возделанным, если только писатель сам не возьмется за заступ.

Ругается и Куприн. Ругается и Андреев — в Гельсингфорсе.
Все дезертировали.
Жалеть ли об этом?
Мы радуемся всему, что выясняет взаимоотношение борющихся сторон. Ничего другого мы от этой литературы, кормившейся около либеральной буржуазии и ждать не могли. Холопская литература сбежала и вернуться мы ей не позволим.
Нам нужна не «красоты» обывательщины, не мутное созерцание и почетные академики, не парнас, а певцы, идущие в наших рядах, слагающие гимны борьбы, увлекающие на подвиг. И слов о «скотах» не будет в этих песнях свободных людей
Такую литературу не могли создать крымские виноделы.

Полозов.
Известия Вологодского исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов. №60. 16 марта 1919 г.