НИКОЛАЙ ВТОРОЙ: ПОВТОР ПРОЙДЕННОГО
Телеполемика между историком-монархистом Петром Мультатули и писателем Михаилом Веллером о Николае Втором, состоявшаяся в очередной программе «К барьеру!» от 5 июня, дала повод для некоторых раздумий.

На мой взгляд, дело вовсе не в том, насколько эффективным политиком был последний российский император: сильным или слабым, умным или глупым. Я лично думаю, что Николай Второй был неглуп и не так уж слаб как личность (вспомним «столыпинские галстуки»). Дело в том, что изжила себя сама имперская историческая парадигма. «Вилка» между изначальной византистской идеологией и культурой европейского типа, инициированной Петром Первым, стала критической именно при Николае Втором. Реформы Петра Великого неизбежно должны были закончиться Февралем и, в идеале, неимперской и демократической реорганизацией российского пространства. Трагедия в том, что в силу недостаточной развитости русского европеизма, неизбежным стал и Октябрь, восстановивший византистскую парадигму в новом, большевистском качестве.

Трагедия Николая Второго не в его личной слабости, а в объективно-исторической раздвоенности его роли как политика. С одной стороны, подчиняясь требованиям прогресса, он был вынужден проводить культурно-политическую и технологическую модернизацию России, а с другой, не мог не видеть, что модернизация противоречит самой сущности архаичной, полуазиатской Империи, разрушает ее, как в случае со столыпинской реформой. Николай так и не смог решить, что же ему делать: быть столпом реакции, новым Иваном Грозным, как ему советовали охранители, или способствовать мягкому переходу к постимперской, демократической, федералистской истории, в которой царю оставалось бы лишь место конституционного символа. Николай Второй застыл в роковой позе «на двух лодках». Оставалось лишь свалиться в воду и утонуть, утянув с собой половину русского народа.

Вынужденный постоянно бороться с враждебным ему государством, русский европеизм так и не успел достичь политической зрелости. Именно поэтому в критическом 1917-м он не сумел открыть страницу постимперской истории. Русский европеизм остался слишком вымороченным, профессорским, слишком ненациональным. Он так и не смог сформулировать русскую национал-демократическую альтернативу византизму, развив идеи А.К. Толстого. В конечном счете, все кончилось реакцией византизма новой, радикальной, большевистской генерации.

В отличие от Николая, большевики не были отягощены петербургским наследием и не страдали раздвоенностью. Они могли позволить себе быть вполне азиатами, вполне деспотами. Единственное, что их связывало с Петром – это его методы. Если Петр при помощи дубины возвращал русских в Европу, то большевики тем же орудием вгоняли их обратно в Московию, в индустриальную Византию Сталина.

Благодаря большевикам, Империя, хоть и с территориальными потерями, дотянула до наших дней, когда все проблемы столетней давности вновь заявили о себе с новой силой. Само существование Империи опять под вопросом. И, возможно, это окончательный счет, предъявляемый историей «Рашке», что и заставляет наших медио-медиумов вызывать дух последнего российского царя в надежде сделать сию фигуру символом консолидации общества вокруг «вертикали власти». Не исключено, что последняя передача Владимира Соловьева была задумана как своего рода тест на монархизм, предложенный российскому электорату. Результат превзошел все ожидания: почти половина голосовавших телезрителей – «за царя», т.е. значительная часть массового сознания все еще не в состоянии выйти за формат византизма. Что, собственно, и нужно системе, похоже, прячущей в рукаве крапленый монархический «козырь».

Наша трагедия в том, что Февраль 1917-го не обрел русского национал-демократического, антиимперского содержания. И для большевиков, и для антибольшевиков русскость означала «Великую Россию», Империю – красную или белую, что не суть важно. Ни одна из политических сил эпохи Революции, не считая «национал-сепаратистов», даже не пыталась выйти из российской исторической парадигмы – те же большевики лишь расширили имперский мессианизм «Третьего Рима» до планетарных масштабов «Третьего интернационала», это общеизвестно. Они стали лишь более последовательными и крутыми имперцами и монархистами, чем цари. Красные, что называется, «докрутили винт». Например, если при Николае Втором русские крестьяне регулярно мерли от голода просто в силу архаичного уклада сельского хозяйства, то большевики стали морить народ специально, сделав из организованного голода инструмент террора и подавления, а также средство формирования новых социальных отношений и «нового человека». В общем, можно сказать, что старая, белая имперская элита, расписавшись в своей несостоятельности, практически без боя, передала страну новым, более эффективным красным имперцам с их «средневековым» правосознанием и религиозным, по сути, фанатизмом. Отсюда и готовность многих белых имперцев служить большевикам.

Сегодня нам, русским национал-демократам, надо приложить все силы, чтобы встретить грядущий распад Империи в качестве здоровой регионалистской альтернативы возможному политическому хаосу. Надо успеть! В противном случае не исключено, что свою альтернативу опять предложат какие-нибудь изуверы типа большевиков – характерно, что православный имперец Владимир Карпец вполне согласен на их победу, лишь бы они сохранили вечную и непререкаемую ценность наших консерваторов – Империю, «Великую Россию». Он пишет: «…если Бог Россию сохранит, то за февралем (ползучим или ускоренным) неизбежно придет октябрь. Это означает: Россию спасет только полный беспредел, полное отвержение всяких правил, всякой морали…». Да, Владимир Игоревич, не жалко Вам «людишек», что, впрочем, вполне в духе «державной» традиции.

Но за февралем придет все-таки весна, а не «беспредел».