|
|
Пишет Виндденор (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} wind_de_nor) в ![[info]](http://lj.rossia.org/img/community.gif){kind=small} arimbaud@ 2010-03-14 21:30:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Юрий Николаевич Стефанов (26.6.1939--28.6.2001)
http://lj.rossia.org/users/tiphareth/13
Тифарет упоминает Юрия Стефанова, московского поэта и переводчика, близкого кругу южинцев -- Мамлеева и Головина. Между тем, Стефанов переводил Артюра Рембо.
ДЕТСТВО
I
О, этот идол, черноглазый и желтогривый, безродный, бездомный -- и все же он благородней любых мексиканских или фламандских сказаний; владенья его -- дерзновенная лазурь и зелень -- бегут по отмелям, которым не знавшие паруса волны дали свирепо звучащие имена -- греческие, славянские, кельтские.
На опушке лесной -- где цветы, что растут лишь в снах, распускаясь, звенят и сияют -- девочка с апельсиновым ртом; сжаты колени пред льющимся с поля светоносным потопом; наготу осеняют, пронзают и скрывают радуги, травы, море.
Дамы, что кружатся по террасам над морем, инфанты и великанши, спесивые негритянки в желто-зеленом мху, словно ожившие драгоценности на жирной почве лужаек и садиков талых, -- юные матери и старшие сестры со взорами паломниц; султанши с царственной поступью и в своевольных нарядах, чужестраночки и тихо страдающие особы.
Что за скука -- час «милого тела» и «милого сердца»!
II
Вот она, маленькая мертвица за порослью роз. -- Усопшая юная мама сходит с крыльца. -- Коляска кузена скрипит по песку. -- Братец (он в Индии!) ближе к закату, на поле гвоздики. -- А стариков схоронили навытяжку возле развалин стены, поросшей левкоем.
Листьев рой золотой вьется вокруг генеральского дома. Все семейство на юге. -- Отсюда по бурой дороге можно дойти до пустой харчевни. -- Замок назначен к продаже; ставни сорваны с окон. Священник, должно быть, унес ключи от церкви. -- Сторожки в парке пусты. Ограда так высока, что над нею видны только шумливые кроны. Впрочем, там не на что и смотреть.
Поля подступают к деревушкам, где не поют петухи, не звенят наковальни. Запруду спустили. О придорожные распятия, мельницы среди безлюдья, островки на реке и скирды!
Гудели цветы колдовские. Его баюкали косогоры. Пробегали звери сказочной стати. Облака собирались над морем, сотворенным из вечных горючих слез.
III
Есть такая птица в лесу -- ее пенье тебя остановит и в краску вгоняет.
Есть часы, что вовеки не бьют.
Есть логово с выводком белых зверюшек.
Есть пологий собор и отвесное озеро.
Есть повозочка, брошенная на лесосеке, а бывает, что она, вся в лентах, несется себе вниз по тропинке.
Есть табор бродячих комедиантов -- его иногда замечаешь сквозь придорожную поросль.
И наконец, когда тебе нечего есть и пить, найдется кто-нибудь, чтобы выставить тебя вон.
IV
Я святой, я молюсь на террасе -- так мирно пасется скотина до самого Палестинского моря.
Я ученый в сумрачном кресле. Ветки и струи дождя хлещут в окна библиотеки.
Я путник на большаке, проложенном по низкорослому лесу. Журчание шлюзов шаги заглушает. Я подолгу смотрю, как закат меланхолично полощет свое золотое белье.
Я с радостью стал бы ребенком, забытым на молу среди моря, мальчишкой-слугой, бредущим по темной аллее, касаясь неба челом.
Тропинки все круче. Холмы покрываются дроком. Воздух недвижен. Как далеко до птиц и горных ключей! Если дальше идти, наверняка доберешься до края света.
V
Как бы мне снять, наконец, эту могилу, выбеленную известкой, с цементными грубыми швами -- глубоко-глубоко под землей!
Вот я сижу за столом под яркой лампой, сдуру перечитывая старые газеты и пустые книжонки.
На страшной высоте над моим подземным укрытием коренятся дома, клубятся туманы. Грязь красновато-черна. Чудовищный город, ночь без конца.
Чуть пониже -- сточные трубы. По бокам -- лишь толща земного шара. Быть может, в ней лазурные бездны, колодцы огня. В тех плоскостях, должно быть, и сходятся луны с кометами, сказанья с морями.
В часы отчаянья воображаю шары из сапфира, из металла. Я -- властелин тишины. С чего бы подобью отдушины вдруг забрезжить над сводом?
ХМЕЛЬНОЕ УТРО
О, мое Благо! О, моя Красота! Я не дрогнул при душераздирающем звуке трубы. Волшебная дыба! Ура небывалому делу и дивному телу, в первый раз -- ура! Все началось под детский смех, все им и кончится. Эта отрава останется в наших жилах и после того, как смолкнет труба, и мы возвратимся к извечной дисгармонии. А пока -- нам поделом эти пытки -- соединим усердно сверхчеловеческие обещания, данные нашему тварному телу, нашей тварной душе: что за безумие это обещание! Очарованье, познанье истязанье! Нам обещали погрузить во мрак древо добра и зла, избавить нас от тиранических правил приличия, ради нашей чистейшей любви. Все начиналось приступами тошноты, а кончается -- в эту вечность так просто не погрузиться -- все кончается россыпью ароматов.
Детский смех, рабская скрытность, девическая неприступность, отвращение к посюсторонним вещам и обличьям, да будете все вы освящены памятью об этом бдении. Все начиналось сплошной мерзостью, и вот все кончается пламенно-льдистыми ангелами.
Краткое бденье хмельное, ты свято! Даже если ты обернешься дарованной нам пустою личиной. Мы тебя утверждаем, о метод! Мы не забываем, что накануне ты, без оглядки на возраст, причислил нас к лику блаженных. Мы веруем в эту отраву. Каждодневно готовы пожертвовать всей нашей жизнью.
Пришли времена хашишинов-убийц.
МИСТИЧЕСКОЕ
На круче откоса ангелы взвили одежды свои шерстяные в траве изумрудно-стальной.
Огневые луга взмывают до самой вершины. Слева гребень холма истоптали побоища и убийства, и зловещие слухи струятся отсюда по склону. А справа, к востоку, над гребнем стоят путеводные вехи.
И в то время как все верхнее поле картины -- сплошная неистовая круговерть ревущих раковин и ночей человечьих,
Цветение нежное звезд и небес и всего остального катится под откос, как корзинка, прямо на нас, превращаясь внизу в голубую цветущую бездну.
Поэзия французского символизма. М.: Издательство Московского университета, 1993. С. 92--96, 98.
РАСПРОДАЖА
Продается весь хлам, что не распродан евреями, все, что не распробовано ни злодейством, ни благородством, все, что осталось неведомо для окаянной любви и кромешной честности масс; что не должны распознать время и наука.
Возрожденные Голоса; братское пробуждение всей хоральной и оркестральной мощи вкупе с сиюминутным ее приложеньем; единственная в своем роде возможность высвобождения чувств!
Продаются бесценные Тела, независимо от расы, принадлежности к миру, полу, потомству! Сокровища на каждом шагу! Бесконтрольная распродажа алмазов!
Продаются анархия массам, неискоренимая пресыщенность -- высокомерным знатокам, жестокая смерть -- верующим и любовникам!
Продаются пристанища и кочевья, безупречные спортивные состязанья, феерии и житейские блага; продается творимое ими грядущее, гул его и напор!
Продаются прилежность расчетов и неслыханные взлеты гармонии. Непредсказуемые находки и сроки, мгновенная одержимость.
Безрассудный и бесконечный порыв к незримым великолепьям, к усладам, непостижимым для чувств, -- и его тайны, гибельные для любого порока, -- и его устрашающее для толпы ликованье.
Продаются Тела, голоса, неизмеримое и неоспоримое изобилье, все то, чего вовеки не распродашь! Торговцы не кончили распродажу! Лотошникам хватит работы еще надолго!
Рембо А., Пьяный корабль. / Карре Ж.-М., Жизнь и приключения Жана-Артура Рембо: Роман. СПб.: Петербург--XXI век, ТОО "Лань", 1994. C. 98 (Рембо А., Пьяный корабль)
Стефанов участвовал в издании Алоизиюса Бертрана «Гаспар из тьмы» в «Литературных памятниках» (1981). Тифарет пишет о нем замечательное:
http://lj.rossia.org/users/tiphareth/44
"В детстве находился в родном Орле при немецкой оккупации,
был контужен взрывом советской бомбы... и на всю жизнь
сохранил теплые воспоминания о доброте солдат
вермахта. Второй и третий тост за столом поднимал не
иначе, как за здоровье Гитлера - что делало для
многих общение с ним недопустимым. Однако теперь Юрия
Николаевича нет."
На сайте «Век перевода», на который Тифарет ссылается, текст переписали:
http://www.vekperevoda.com/1930/stefano
"В детстве находился в родном Орле при немецкой оккупации, был контужен взрывом советской бомбы (впрочем, с таким же успехом бомба могла быть и немецкой) и на всю жизнь сохранил теплые воспоминания о доброте солдат вермахта. Убеждения Стефанова делали для многих общение с ним недопустимым, но сейчас речь не о них: талант у него был незаурядный. В разное время он переводил "Тристана и Изольду", Рембо, Вийона, Гельдерода, Бодлера, Генона, Камю, Бланшо, Ионеско, Верхарна, Февра, Кундеру (последний был готов отдать права перевода на русский язык бесплатно при условии, что переводчиком будет Стефанов). Его мистицизм вызывал раздражение у тех, кто расценивал этот мистицизм как поверхностный, но сам-то Ю.Н. свои познания в данной области таковыми не считал. Он писал: ""Незримый мир", "мир духов"… Простая параллель: оголенный провод под напряжением и без. И в том, и в другом случае мы разницы не замечаем. Нам незрима сила, бегущая по проводу, и лишь войдя с нею в телесное соприкосновение, мы ее постигаем - мучительно, а то и ценою жизни". Однако же прозу и поэзию Стефанов переводил в равной степени легко и хорошо. Причем лучше всего получалось у него как раз то, что по условиям советской жизни переводить доводилось далеко не всегда - французская классика."
Стихи Стефанова в блоге Артура Медведева: http://grenzlos.livejournal.com/19137.h
http://lj.rossia.org/users/tiphareth/13
Тифарет упоминает Юрия Стефанова, московского поэта и переводчика, близкого кругу южинцев -- Мамлеева и Головина. Между тем, Стефанов переводил Артюра Рембо.
ДЕТСТВО
I
О, этот идол, черноглазый и желтогривый, безродный, бездомный -- и все же он благородней любых мексиканских или фламандских сказаний; владенья его -- дерзновенная лазурь и зелень -- бегут по отмелям, которым не знавшие паруса волны дали свирепо звучащие имена -- греческие, славянские, кельтские.
На опушке лесной -- где цветы, что растут лишь в снах, распускаясь, звенят и сияют -- девочка с апельсиновым ртом; сжаты колени пред льющимся с поля светоносным потопом; наготу осеняют, пронзают и скрывают радуги, травы, море.
Дамы, что кружатся по террасам над морем, инфанты и великанши, спесивые негритянки в желто-зеленом мху, словно ожившие драгоценности на жирной почве лужаек и садиков талых, -- юные матери и старшие сестры со взорами паломниц; султанши с царственной поступью и в своевольных нарядах, чужестраночки и тихо страдающие особы.
Что за скука -- час «милого тела» и «милого сердца»!
II
Вот она, маленькая мертвица за порослью роз. -- Усопшая юная мама сходит с крыльца. -- Коляска кузена скрипит по песку. -- Братец (он в Индии!) ближе к закату, на поле гвоздики. -- А стариков схоронили навытяжку возле развалин стены, поросшей левкоем.
Листьев рой золотой вьется вокруг генеральского дома. Все семейство на юге. -- Отсюда по бурой дороге можно дойти до пустой харчевни. -- Замок назначен к продаже; ставни сорваны с окон. Священник, должно быть, унес ключи от церкви. -- Сторожки в парке пусты. Ограда так высока, что над нею видны только шумливые кроны. Впрочем, там не на что и смотреть.
Поля подступают к деревушкам, где не поют петухи, не звенят наковальни. Запруду спустили. О придорожные распятия, мельницы среди безлюдья, островки на реке и скирды!
Гудели цветы колдовские. Его баюкали косогоры. Пробегали звери сказочной стати. Облака собирались над морем, сотворенным из вечных горючих слез.
III
Есть такая птица в лесу -- ее пенье тебя остановит и в краску вгоняет.
Есть часы, что вовеки не бьют.
Есть логово с выводком белых зверюшек.
Есть пологий собор и отвесное озеро.
Есть повозочка, брошенная на лесосеке, а бывает, что она, вся в лентах, несется себе вниз по тропинке.
Есть табор бродячих комедиантов -- его иногда замечаешь сквозь придорожную поросль.
И наконец, когда тебе нечего есть и пить, найдется кто-нибудь, чтобы выставить тебя вон.
IV
Я святой, я молюсь на террасе -- так мирно пасется скотина до самого Палестинского моря.
Я ученый в сумрачном кресле. Ветки и струи дождя хлещут в окна библиотеки.
Я путник на большаке, проложенном по низкорослому лесу. Журчание шлюзов шаги заглушает. Я подолгу смотрю, как закат меланхолично полощет свое золотое белье.
Я с радостью стал бы ребенком, забытым на молу среди моря, мальчишкой-слугой, бредущим по темной аллее, касаясь неба челом.
Тропинки все круче. Холмы покрываются дроком. Воздух недвижен. Как далеко до птиц и горных ключей! Если дальше идти, наверняка доберешься до края света.
V
Как бы мне снять, наконец, эту могилу, выбеленную известкой, с цементными грубыми швами -- глубоко-глубоко под землей!
Вот я сижу за столом под яркой лампой, сдуру перечитывая старые газеты и пустые книжонки.
На страшной высоте над моим подземным укрытием коренятся дома, клубятся туманы. Грязь красновато-черна. Чудовищный город, ночь без конца.
Чуть пониже -- сточные трубы. По бокам -- лишь толща земного шара. Быть может, в ней лазурные бездны, колодцы огня. В тех плоскостях, должно быть, и сходятся луны с кометами, сказанья с морями.
В часы отчаянья воображаю шары из сапфира, из металла. Я -- властелин тишины. С чего бы подобью отдушины вдруг забрезжить над сводом?
ХМЕЛЬНОЕ УТРО
О, мое Благо! О, моя Красота! Я не дрогнул при душераздирающем звуке трубы. Волшебная дыба! Ура небывалому делу и дивному телу, в первый раз -- ура! Все началось под детский смех, все им и кончится. Эта отрава останется в наших жилах и после того, как смолкнет труба, и мы возвратимся к извечной дисгармонии. А пока -- нам поделом эти пытки -- соединим усердно сверхчеловеческие обещания, данные нашему тварному телу, нашей тварной душе: что за безумие это обещание! Очарованье, познанье истязанье! Нам обещали погрузить во мрак древо добра и зла, избавить нас от тиранических правил приличия, ради нашей чистейшей любви. Все начиналось приступами тошноты, а кончается -- в эту вечность так просто не погрузиться -- все кончается россыпью ароматов.
Детский смех, рабская скрытность, девическая неприступность, отвращение к посюсторонним вещам и обличьям, да будете все вы освящены памятью об этом бдении. Все начиналось сплошной мерзостью, и вот все кончается пламенно-льдистыми ангелами.
Краткое бденье хмельное, ты свято! Даже если ты обернешься дарованной нам пустою личиной. Мы тебя утверждаем, о метод! Мы не забываем, что накануне ты, без оглядки на возраст, причислил нас к лику блаженных. Мы веруем в эту отраву. Каждодневно готовы пожертвовать всей нашей жизнью.
Пришли времена хашишинов-убийц.
МИСТИЧЕСКОЕ
На круче откоса ангелы взвили одежды свои шерстяные в траве изумрудно-стальной.
Огневые луга взмывают до самой вершины. Слева гребень холма истоптали побоища и убийства, и зловещие слухи струятся отсюда по склону. А справа, к востоку, над гребнем стоят путеводные вехи.
И в то время как все верхнее поле картины -- сплошная неистовая круговерть ревущих раковин и ночей человечьих,
Цветение нежное звезд и небес и всего остального катится под откос, как корзинка, прямо на нас, превращаясь внизу в голубую цветущую бездну.
Поэзия французского символизма. М.: Издательство Московского университета, 1993. С. 92--96, 98.
РАСПРОДАЖА
Продается весь хлам, что не распродан евреями, все, что не распробовано ни злодейством, ни благородством, все, что осталось неведомо для окаянной любви и кромешной честности масс; что не должны распознать время и наука.
Возрожденные Голоса; братское пробуждение всей хоральной и оркестральной мощи вкупе с сиюминутным ее приложеньем; единственная в своем роде возможность высвобождения чувств!
Продаются бесценные Тела, независимо от расы, принадлежности к миру, полу, потомству! Сокровища на каждом шагу! Бесконтрольная распродажа алмазов!
Продаются анархия массам, неискоренимая пресыщенность -- высокомерным знатокам, жестокая смерть -- верующим и любовникам!
Продаются пристанища и кочевья, безупречные спортивные состязанья, феерии и житейские блага; продается творимое ими грядущее, гул его и напор!
Продаются прилежность расчетов и неслыханные взлеты гармонии. Непредсказуемые находки и сроки, мгновенная одержимость.
Безрассудный и бесконечный порыв к незримым великолепьям, к усладам, непостижимым для чувств, -- и его тайны, гибельные для любого порока, -- и его устрашающее для толпы ликованье.
Продаются Тела, голоса, неизмеримое и неоспоримое изобилье, все то, чего вовеки не распродашь! Торговцы не кончили распродажу! Лотошникам хватит работы еще надолго!
Рембо А., Пьяный корабль. / Карре Ж.-М., Жизнь и приключения Жана-Артура Рембо: Роман. СПб.: Петербург--XXI век, ТОО "Лань", 1994. C. 98 (Рембо А., Пьяный корабль)
Стефанов участвовал в издании Алоизиюса Бертрана «Гаспар из тьмы» в «Литературных памятниках» (1981). Тифарет пишет о нем замечательное:
http://lj.rossia.org/users/tiphareth/44
"В детстве находился в родном Орле при немецкой оккупации,
был контужен взрывом советской бомбы... и на всю жизнь
сохранил теплые воспоминания о доброте солдат
вермахта. Второй и третий тост за столом поднимал не
иначе, как за здоровье Гитлера - что делало для
многих общение с ним недопустимым. Однако теперь Юрия
Николаевича нет."
На сайте «Век перевода», на который Тифарет ссылается, текст переписали:
http://www.vekperevoda.com/1930/stefano
"В детстве находился в родном Орле при немецкой оккупации, был контужен взрывом советской бомбы (впрочем, с таким же успехом бомба могла быть и немецкой) и на всю жизнь сохранил теплые воспоминания о доброте солдат вермахта. Убеждения Стефанова делали для многих общение с ним недопустимым, но сейчас речь не о них: талант у него был незаурядный. В разное время он переводил "Тристана и Изольду", Рембо, Вийона, Гельдерода, Бодлера, Генона, Камю, Бланшо, Ионеско, Верхарна, Февра, Кундеру (последний был готов отдать права перевода на русский язык бесплатно при условии, что переводчиком будет Стефанов). Его мистицизм вызывал раздражение у тех, кто расценивал этот мистицизм как поверхностный, но сам-то Ю.Н. свои познания в данной области таковыми не считал. Он писал: ""Незримый мир", "мир духов"… Простая параллель: оголенный провод под напряжением и без. И в том, и в другом случае мы разницы не замечаем. Нам незрима сила, бегущая по проводу, и лишь войдя с нею в телесное соприкосновение, мы ее постигаем - мучительно, а то и ценою жизни". Однако же прозу и поэзию Стефанов переводил в равной степени легко и хорошо. Причем лучше всего получалось у него как раз то, что по условиям советской жизни переводить доводилось далеко не всегда - французская классика."
Стихи Стефанова в блоге Артура Медведева: http://grenzlos.livejournal.com/19137.h
