[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]
Below are the most recent 25 friends' journal entries.
| Tuesday, June 9th, 2026 | ||
|
rex_weblen |
6:27p | Soundtracks to History In my list there is a handful of of albums as London Underground Sound. To certain degree they are tangential to a prog rock genre, but they are not a part of prog rock canon. So as my list is very big and I don't have much to say about them individually I decided to cramp them all in one post. A first band in this list is "Spooky Tooth". Maybe this band is more a blues rock band, but nevertheless I still believe it fits into the list. With Pierre Henty they recorded an experemental christian album "Ceremony". This is not by any degree a noise album like any of post-Beetles experiments. It sounds more like a rock album with unusual song structures and sampled sounds overlaying the music. Nevertheless, I think it is an interesting item for appreciators of experimental music. Another Spooky Tooth's album from this period is "Spooky Two". It's good rock music. But as usual a problem I have with these album's I don't have much to write about it. The most recallable thing for me is the song "Better by you, better than me", which latter would be covered by "Judas Priest". Another interesting song is "Lost in the Dream", which has interesting progressions and strong occult undertones. Next band of the list is "Family". Family released two albums 1969-early 1970 period "Family Entertainment" and "A song for me". The sound of the Family is far more baroque and lush compared to the "Spooky Tooth" and the vocals feature a distinctive vibrato. Personally, I feel that "Family Entertainment" is a distinctively more interesting album of the two. "The Nice" is a nice band with a lush symphonic sound. Personally, I enjoyed their self-titled album from "1969" and their life recording "Five bridges" a lot. I haven't to this extend enjoyed Nice's earlier album including their first self-titled album. So I thing, the rebranding with the new self-titled album was apt. "Man" is a very interesting band an I enjoyed their album humorously named "Two Ozs of Plastic With a Hole in the Middle" a lot. Listening to it mad it evident that this band got not only humor but also a great talent and sense of musicality. As this album masterfully blends heavy psychedelic and progressive motives. Then band T2 with their sole record "It'll All Work Out in Boomland" gave me very similar impression and again a very solid record. The band "Egg" (related to the famous band "Gong" somehow) with their eponymous release gave me a very solid impressions. Technically it was a part of Canterbury scene, but I decided to put it in this list for economy,
|
|
olegmi |
5:17p | Болгарія більше не постачатиме зброю Україні https://oboronka.mezha.ua/bolgariya-pri Болгарія більше не постачатиме зброю Україні – Politico Євгенія Губіна 9 червня, 16:25 Болгарія більше не буде постачати зброю до України. Про це заявив міністр оборони країни Дімітар Стоянов, пише Politico. "Ми вже чітко дали зрозуміти, що війна в Україні не вирішиться на полі бою. Ми є свідками війни на виснаження, і скільки б зброї не було накопичено, єдиним результатом є втрата людських життів. Настав час сісти за стіл переговорів", – сказав він під час пресконференції. За даними медіа, цей крок закріплює опозицію нового уряду Болгарії до підтримки України з боку ЄС після того, як у квітні проросійський прем'єр-міністр Румен Радев здобув перемогу на парламентських виборах. Водночас видання додає, що хоча новий уряд країни зайняв більш дружню позицію щодо росії, він утримався від відкритої конфронтації з Брюсселем щодо України. Болгарські СПГ-9 Warrior на озброєнні ЗСУ Зазначається також, що з початку повномасштабного вторгнення в 2022 році Болгарія надіслала до Києва 13 пакетів допомоги. Детальніше про підтримку Болгарії "Оборонка" писала у статті: "Балканська кузня озброєнь: Як Болгарія стала одним із найбільших експортерів зброї в Україну?". |
| Sunday, June 7th, 2026 | ||
|
rex_weblen |
10:31p | Тайны замка Моргендау: глава 11 
книга 1: В лесах глава 11: Выжившие текст с картинками.Северные Поляны были серы под рассветом. Отряд шёл в молчании. Не было слов для того, что случилось. Не было слов для того, что они потеряли. Глоаминг вёл, Рог Изобилия тёплый у их бедра, меч лейтенанта качался на поясе. Их лицо было опухшим, один глаз всё ещё в синяке, промежуток, где не хватало зуба, — саднящей дырой в десне. Они не жаловались. Деххеж не жаловался. Было бы неуважением начать сейчас. Мурта шла рядом, её малые коготки цокали по промёрзшей земле. Её хвост волочился. Её чешуя была тусклой. — Гном... ушёл, — сказала она. Не вопрос. Не утверждение. Факт, который она пыталась осмыслить. — Да. — Гном был... был... тёплым. Даже когда он был камнем. Он был тёплым. — Да. — Мурта будет... будет... скучать по гному. Глоаминг положил руку ей на голову. Она прильнула к ней. Пак шёл позади, его посох постукивал по земле в ритме, который не совсем был музыкой. Его мех свалялся от крови — не его собственной. Он не спал. Он не будет спать. — Что это была за тварь? — спросил он. — Чёрный кот. Тот, что прошёл сквозь стену. — Я не знаю, — сказала Айала. Её голос был хриплым. Она не говорила с самой рукери. — Я видела многих монстров. На севере. В горах. В древних местах. Я никогда не видела ничего подобного. — Он не мог коснуться коменданта, — сказала Мурта. — Комендант был... был... не там. Как дым. Как... как... — Как будто он был между мирами, — сказал Корроу. Все посмотрели на него. Он шёл поодаль от остальных, его капюшон поднят, его руки в карманах. Его лицо было бледным. Его глаза были с красными ободками — не от слёз, от истощения. — Фейская пыль делает это, — продолжил он. — Достаточно много. Со временем. Потребитель начинает... фазово смещаться. Не полностью в этом мире. Не полностью вне его. — Откуда ты это знаешь? — спросила Айала. Корроу не ответил. Он пошёл дальше. Глоаминг смотрел ему вслед. — Ловчий, — сказали они. — Вот что призывала Дикая Охота. Сильвен был жертвой. Ловчий был оружием. — Оружием для чего? — спросил Пак. — Для нас. Они шли в молчании долгое время.  Храм Луны явился меж деревьев, как обещание. Мегалиты вздымались на фоне серого неба, их поверхности влажны от утренней росы. Шатры всё ещё были там — сотни их, теснившиеся меж камней, — но что-то было иначе. Дым от очажных костров пах не отчаянием, но надеждой. Весть разнеслась. Чужестранцы вернулись. Чужестранцы принесли еду. Велрик встретила их на краю молитвенных угодий. Её белая, как луна, раскраска была свежей. Её каменный топор был закинут за спину. Её глаза — усталые, настороженные — смягчились, когда она увидела рог у бедра Глоаминга. — Вы достали его, — сказала она. — Мы достали. — А Деххеж? Никто не заговорил. Лицо Велрик не изменилось. Но её рука, покоившаяся на топоре, сжалась. — Он умер хорошо, — сказала Айала. — Он держал дверь. Он умер стоя. — Он хотел бы этого. — Велрик повернулась. — Идём. Народ должен увидеть. Они прошли в центр молитвенных угодий. Собрались беженцы — гномы, эльфы, зверолюди, кобольды, существа, которых Глоаминг не мог назвать по имени. Они смотрели полыми глазами и голодными животами. Глоаминг поднял Рог Изобилия. — Еда, — сказали они. — Для всех. Рог потеплел в их руках. Он пульсировал — раз, другой, — а затем начал производить. Хлеб. Тёплый, хрустящий, золотистый. Мясо. Жареное, дымящееся, отходящее от костей. Фрукты. Яблоки, и груши, и ягоды, что блестели, как драгоценности. Овощи. Коренья, и зелень, и вещи без названия, что были на вкус как надежда. Беженцы плакали. Стражи преклонили колени. Мурта схватила горсть ягод и запихнула их в рот. Её щёки раздулись. Её хвост раскрутился. — Хорошо, — сказала она, сок капал с её подбородка. — Очень хорошо. Очень... очень... — Она потянулась за новой горстью. Пак рассмеялся — первый смех за много дней. Он был хриплым, надломленным, но это был смех. Даже Корроу улыбнулся. Малой вещью. Призраком улыбки. Но она была там. Велрик коснулась руки Глоаминга. — Верховная жрица хочет видеть тебя. Всех вас. Идём.  Внутреннее святилище скрывалось за самым высоким мегалитом — узкий проход, что уходил вниз, в землю. Стены были гладкими, истёртыми веками босых ступней. Воздух был холоден и недвижен и пах старыми благовониями. В конце прохода была палата. Малая. Круглая. Освещённая единственным лунным камнем, что пульсировал собственным светом. Она сидела на каменном стуле, её руки сложены на коленях, её глаза закрыты. Она была стара — старше любого эльфа, какого видел Глоаминг, и всё же каким-то образом она выглядела очень юной. Её волосы были белы, тонки, отведены назад от лица, что было сплошь острыми углами и глубокими тенями. Её одежды были цвета ночного неба, и её руки — покоившиеся на коленях — были цвета старого пергамента. Она открыла глаза. Они были белыми. Не слепыми — видящими что-то иное. — Вы принесли рог, — сказала она. Её голос был низок, сух, как ветер сквозь мёртвые листья. — Вы накормили голодных. Вы потеряли друга. — Да, — сказал Глоаминг. — И за вами охотились. — Её белые глаза переместились на Корроу. — За всеми вами. — Существо, — сказал Пак. — Чёрный кот. Больше лошади. Он проходит сквозь стены. Его нельзя коснуться. — Великий Ловчий, — сказала Верховная жрица. Имя повисло в воздухе, как проклятие. — Когти Кернонна. Последнее оружие Дикой Охоты. Его нельзя убить. С ним нельзя договориться. Он охотится, пока его добыча не мертва. — Откуда вы это знаете? — спросила Айала. — Потому что я видела его прежде. Тысячу лет назад. Он охотился на северных лордов. Он убил их всех. — Она посмотрела на Глоаминга. — Он убьёт вас. Если вы не останетесь. — Останемся? — Здесь. В Храме. Ловчий не может войти. Святость Луны абсолютна. Вы могли бы жить здесь. В безопасности. Всегда. Глоаминг посмотрел на Мурту. На Пака. На Айалу. На Корроу. — Я не для того прошёл весь этот путь, чтобы прятаться в пещере, — сказали они. Верховная жрица кивнула. Она ожидала этого ответа. — Тогда вы должны научиться сражаться с ним.  Она провела их в меньшую палату — кабинет, уставленный свитками, и банками, и законсервированными телами странных созданий. Она двигалась медленно, её босые ступни беззвучны на камне. — Комендант, — сказала она. — Тот, кого вы нашли в Бейлтуте. Он принимал фейскую пыль. Долгое время. В больших количествах. Это изменило его. — Это сделало его бестелесным, — сказал Корроу. — Это фазово сместило его. Частично. Он существовал между мирами. Ловчий не мог коснуться его, потому что его не было там полностью, чтобы быть touched. — А огонь? — спросил Глоаминг. — Мы ослепили его огнём. — Ловчий видит тепло. Огонь — это тепло. Слишком много тепла, и он не может видеть. Но он научится. Он адаптируется. Огонь сработает только раз. — Стало быть, единственный способ ранить его — это быть фазово смещённым, — сказал Пак. — Да. Тишина. Мурта потянула Глоаминга за рукав. — Фейская пыль. Та штука от... от... кочевников. У нас ещё есть немного. В... в тюках. — Да, — сказал Глоаминг. — Тогда мы используем её, — сказал Корроу. Все посмотрели на него. — Я принимал её раньше, — сказал он. Его голос был плоским. — Я знаю её вкус. Я знаю её цену. Я знаю, что она делает с разумом. Позвольте мне. — Ты снова станешь зависимым, — сказал Пак. — Я никогда не переставал быть зависимым. Я просто перестал принимать. Глоаминг посмотрел на него — по-настоящему посмотрел. Руки тёмного эльфа дрожали. Его глаза были слишком яркими. Он вёл эту битву задолго до того, как они встретили его. — Должен быть другой путь, — сказал Глоаминг. — Его нет. — Тогда я приму её. Глаза Корроу сузились. — Нет. — Почему нет? — Потому что я уже проклят. Ты — нет. — Я тот, за кем она охотится. — А я тот, кто может убить её. Они стояли лицом друг к другу, фейская пыль между ними, тяжесть решения давила, как камень. — Мы обсудим это сегодня ночью, — сказала Верховная жрица. — Вы устали. Вы скорбите. Решения, принятые в горе — не решения. Это раны. Она повернулась к Глоамингу. — Ты. Иди со мной. Есть кое-что, что ты должен увидеть.  Она провела их через кабинет, мимо свитков и банок, к двери, которую они не замечали прежде. Она была низкой, из чёрного камня, изрезанная лунами, и полумесяцами, и символами, которых они не узнавали. — Под этим Храмом, — сказала она, — есть туннель. Он стар. Старше Храма. Старше эльфов. Старше вирдвуда. — Что в конце? — Испытание. Проверка. Дар. Немногие выживают. Те, кто выживает... меняются. — Как меняются? — Они видят мир иначе. Они становятся чем-то большим, чем были. — Она посмотрела на них. — Ты собирал сломанные вещи, Глоаминг. Гнома. Кобольдку. Сатира. Паука. Воительницу. Ты строил что-то. Но ты не знаешь, что именно. — Двор, — сказали они. — Передвижной двор. — Двору нужен правитель. Правителю нужна корона. Туннель предлагает корону иного рода. Не власть над другими. Власть над собой. Глоаминг посмотрел на дверь из чёрного камня. — Какого рода власть? — Я не могу сказать тебе. Я могу лишь сказать, что Деххеж прошёл этот туннель. Когда он был юным. Когда он впервые дал клятву Луне. Он прошёл его, и он выжил, и он стал камнем. Горло Глоаминга сжалось. — Что, если я не выживу? — Тогда тебе не придётся беспокоиться о Ловчем. Глоаминг оглянулся на остальных — на Мурту, что смотрела широкими жёлтыми глазами; на Пака, что медленно кивнул; на Айалу, что стиснула копьё; на Корроу, что ничего не сказал. — Я пройду его, — сказал Глоаминг. Верховная жрица отступила в сторону. — Тогда иди. И да направит тебя Луна. Или кто бы ещё ни смотрел. Глоаминг толкнул дверь из чёрного камня и шагнул во тьму.  Тьма не была пустой. Глоаминг ожидал тишины. Туннель есть туннель — камень, и тени, и звук собственного дыхания. Но это место было иным. Это место было многолюдным. Стены шептали. Воздух был густ от воспоминаний, что не были их собственными. Каждый шаг вперёд ощущался как шаг в чей-то чужой кошмар. — Вы не настоящие, — сказал Глоаминг. Тьма не ответила. Они шли, как казалось, часами. Туннель уходил вниз, затем выравнивался, затем снова уходил вниз. Воздух делался холоднее. Шёпот делался громче. А затем тьма расступилась. Олени ждали их. Они стояли в кругу — дюжина, их тела мёртвые, но не гниющие, их глаза пустые, но не слепые. Их копыта цокали по камню. Их рога скребли потолок. Они начали танцевать. Сперва медленно, затем быстрее. Их тела извивались так, что должно было сломать их позвоночники. Их рты двигались, но ни звука не выходило. Они танцевали под музыку, которой Глоаминг не мог слышать. — Ты построил этот двор на костях, — прошептали олени. Их голоса были голосом Корроу. Плоским. Жестоким. — Ты наполнил его сломанными вещами. И ты — самая сломанная из всех. — Я знаю, — сказал Глоаминг. Олени перестали танцевать. — Знаешь? — Я всегда знал. Я был шутом. Я выступал. Я очаровывал. Я собирал людей, как реквизит. Но я пытаюсь быть большим, чем это. Деххеж научил меня. Перед тем, как умер. Олени наклонили головы. Их пустые глаза казались менее пустыми теперь. — Деххеж мёртв. — Да. Но он всё ещё учит меня. Олени отступили в сторону. Они поклонились — странное, дёрганое движение, как у марионеток, которым обрезают нити. Глоаминг прошёл сквозь них. Туннель изменился. Камень стал мхом. Воздух стал тёплым. Шёпот стал звуком бегущей воды. Хева сидела у ручья, спиной к дереву, её жёлтые глаза устремлены на воду. Она выглядела так же, как в таверне — два метра меха и горя, её броня треснула, её когти слишком длинны. — Ты мог спасти меня, — сказала она. — Ты мог стараться сильнее. — Я знаю. — Ты сказал «стой». Но ты ничего не остановил. — Это я тоже знаю. Глоаминг сел рядом с ней. Трава была мягкой. Вода была прозрачной. — Я не знал, как спасти тебя, — сказали они. — Я не знал, как достучаться до тебя. Мне жаль. — «Жаль» не вернёт меня. — Нет. Но это всё, что у меня есть. Хева молчала долгое время. — Ты изменился, — сказала она наконец. — С той таверны. Ты не тот мягкокожий, что сидел за моим столом. — Я терял людей. Я убивал людей. Я узнал, что я — больше, чем амбиция. — Тогда что ты? Глоаминг задумался. — Я — работа в процессе, — сказали они. — Это лучшее, что я могу предложить. Хева почти улыбнулась. — Это лучше, чем у большинства. Она исчезла. Ручей исчез. Мох исчез. Глоаминг пошёл дальше. Туннель закончился. Или, вернее, он распахнулся. Сильвен стоял в центре круглой палаты, его горло перерезано, его глаза широки, его охотничий плащ свисал лохмотьями с плеч. Его кровь была чёрной в тусклом свете. — Ты убил меня, — сказал он. Его голос был влажным. Булькающим. — Ты и твоя тень. Я вызвался. Но ты убил меня. — Меня там не было. — Ты был там. В вирдвуде. Ты посмотрел на меня своими шутовскими глазами, и ты заставил меня вспомнить, что я потерял. Ты заставил меня хотеть умереть. — Я не заставлял тебя ничего делать. — Ты заставил меня чувствовать. — Сильвен шагнул ближе. Его раны сочились. Его руки потянулись к горлу Глоаминга. — Ты заставил меня вспомнить, каково это — быть любимым. Глоаминг не дрогнул. — Мне жаль, — сказали они. — Я не любил тебя. Не по-настоящему. Я использовал тебя. Как я использовал всех. — А теперь? — Теперь я пытаюсь быть лучше. Это нелегко. Я часто терплю неудачу. Но я пытаюсь. Руки Сильвена остановились. — Это всё, чего я когда-либо хотел, — сказал он. — Чтобы кто-то пытался. Он коснулся лица Глоаминга — не чтобы ранить, но чтобы вспомнить. Его пальцы были холодны. Его прикосновение было нежным. — Иди, — сказал он. — Пока я не забыл себя. Глоаминг прошёл мимо него. Последняя палата была не из камня. Она была сделана из звёзд. Потолок был полем тьмы, усеянным точками света — не факелы, не магия, но нечто более древнее. Нечто, что было здесь до вирдвуда, до эльфов, до Луны. А в центре палаты стояла женщина. Она была обнажена, её кожа — цвета глубокой воды: синяя, как полночное небо, синяя, как сердце ледника. Её волосы падали спутанными волнами — чёрные, и серебряные, и что-то, что не было ни тем, ни другим. Её лицо было скрыто за маской из кованого золота — бесстрастной, прекрасной, ужасной. Маска повернулась к Глоамингу. — Ты проделал долгий путь, маленький шут, — сказала она. Её голос не был одним голосом. Это было множество голосов — перекрывающихся, гармонирующих, диссонирующих. — Через оленей, и мёртвых гнолл, и мёртвых возлюбленных. Через горе, и вину, и медленную смерть амбиции. — Кто ты? — Ты знаешь, кто я. Ты всегда знал. Я та, кто ломает то, что цело. Я та, кто чинит то, что сломано. Я — диссонанс, что создаёт гармонию. Я — Ирида. Богиня Раздора. Она шагнула вперёд. Её босые ступни не издали ни звука на звёздном полу. — Ты собирал сломанные вещи, Глоаминг. Знаешь, что собирает сломанные вещи? Время. И Раздор. И я. — Деххеж прошёл этот туннель, — сказал Глоаминг. — Он встретил тебя. — Он встретил что-то. Не меня. Я не посещаю гномов. Они слишком... квадратные. — Она рассмеялась — звук, похожий на бьющееся стекло, на разбивающийся хрусталь. — Но ты. Ты другой. Ты уже сломан. Ты уже диссонантен. Ты уже мой. Она протянула руку в воздух и вытянула. Яблоко появилось в её ладони — золотое, сияющее, совершенное. Она протянула его Глоамингу. — Ешь, — сказала она. — Что оно сделает со мной? — Оно сделает тебя большим того, что ты уже есть. Глоаминг взял яблоко. Оно было тёплым. Оно пульсировало в их руках, как второе сердце. Они откусили. Вкус был мёдом, и молнией, и памятью каждой шутки, которую они когда-либо рассказывали. Вкус был рёвом толпы и тишиной пустого зала. Вкус был поцелуем возлюбленного, который уже ушёл. Яблоко преобразилось. В их руках — золотое, сияющее — зеркало. Глоаминг посмотрел на своё отражение. Их лицо сместилось. Изменилось. Стало лицом Корроу. Стало лицом Мурты. Стало лицом Хевы. Стало лицом Деххежа. Стало лицом незнакомца. Стало их собственным. — Теперь ты можешь носить другие лица, — сказала Ирида. — Твоё. Их. Чьё угодно. Но маску нужно кормить. Волей. Связью. Нитью между тобой и тем, кого ты копируешь. — Как долго она держится? — Пока ты держишь нить. Пока держится связь. Когда ты отпускаешь, маска падает. Она отступила назад. — Иди теперь, маленький шут. Твои друзья ждут. Твой враг охотится. И Моргендау зовёт. — Я увижу тебя снова? — Ты видишь меня каждый раз, когда смотришь в зеркало. Звёзды погасли.  Глоаминг проснулся на холодном каменном полу внутреннего святилища. Лунный камень пульсировал над ними. Воздух пах благовониями и старыми снами. Их тело ныло. Их рот имел вкус мёда и молнии. — Ты выжил, — сказала Титания. Она сидела на своём каменном стуле, её белые глаза устремлены на лицо Глоаминга. Она не выглядела удивлённой. Она выглядела как человек, который ждал очень долго. — Я встретил её, — сказал Глоаминг. — Ириду. — Я знаю. — Она дала мне яблоко. Оно превратилось в зеркало. — Она дала тебе благословение. Благословение раздора. Благословение перемен. — Титания поднялась. Она подошла к Глоамингу и помогла им встать на ноги. — Теперь ты можешь менять свою внешность. Свою. Чужую. Любую. — Как? — Прикосновение. Намерение. Воля. Ты должен увидеть лицо, которое хочешь носить. Ты должен удержать его в разуме. А затем ты должен накормить его. — Накормить? — Иллюзия требует нити — связи между тобой и тем, кого ты копируешь. Чем сильнее связь, тем дольше держится маска. Прикосновение помогает. Память помогает. Эмоция помогает. Глоаминг посмотрел на свои руки. Они казались прежними. Но они могли чувствовать что-то новое — гул, вибрацию, второй пульс под кожей. — Я могу менять другие вещи? Не только лица? — Возможно. Со временем. Ирида не даёт дары все сразу. Она даёт семена. Ты должен полить их сам. Глоаминг кивнул. — Мне нужно увидеть остальных. Мне нужно рассказать им. — Они ждут. Они ждали всю ночь. Титания отступила в сторону. Дверь во внутреннее святилище открылась.  Молитвенные угодья были пусты. Беженцы ушли в свои шатры. Стражи ушли на свои посты. Лишь отряд оставался — Мурта свернулась на каменной скамье, её хвост обернулся вокруг колен; Пак сидел скрестив ноги на мху, его посох поперёк колен; Айала стояла у алтаря, её копьё воткнуто в землю; Корроу привалился к мегалиту, его лицо скрыто в тени. Они подняли взгляды, когда Глоаминг приблизился. — Ты жив, — сказал Пак. — Я изменён. — Изменён как? — спросила Айала. Глоаминг протянул руку и коснулся лица Пака. Мгновение ничего не происходило. Затем черты Пака сместились — его мех потемнел, его рога стали длиннее, его глаза стали бледно-серыми, как зимнее небо. Он выглядел как кто-то другой. Кто-то более странный. Кто-то, кого Глоаминг никогда не видел. Пак коснулся своего лица. — Что... Глоаминг отпустил. Иллюзия исчезла. — Теперь я могу менять лица, — сказали они. — Своё. Ваши. Чьё угодно. Это благословение Ириды. — Богини раздора, — сказал Корроу. — Я слышал о ней. Она не благословляет легкомысленно. — Она благословила меня, потому что я уже сломлен. — Мы все сломлены, — сказала Мурта. — Поэтому мы... мы... здесь. Вместе. Сломлены вместе. Глоаминг посмотрел на каждого по очереди. — Вам следует уйти, — сказали они. — Ловчий охотится на меня. Не на вас. Если вы останетесь, вы умрёте. Как Деххеж. — Это не тебе решать, — сказала Айала. — Это моя ответственность. — Нет. Это наш выбор. — Она шагнула вперёд, её копьё в её руке, её глаза ярки. — Я пришла на юг, чтобы найти достойную добычу. Бейлтут был достоин. Ловчий — ещё достойнее. Я не побегу от величайшей охоты в моей жизни, потому что какой-то шут велит мне. — Я больше не шут. — Ты шут, который становится чем-то иным. Поэтому я остаюсь. Чтобы увидеть, кем ты станешь. Глоаминг повернулся к Паку. — Сатиры нуждаются в тебе, — сказали они. — Поляна... — Поляна исчезла. Стадо исчезло. Сатиры выживут — или нет. Я не могу помочь им, оставаясь. Я могу помочь им, только найдя новый дом. А ты ищешь дом. Поэтому я последую за тобой. — Даже если это убьёт тебя? — Всё убивает тебя в конце концов. По крайней мере, это интересно. Глоаминг повернулся к Мурте. — Мурта... остаётся, — сказала кобольдка прежде, чем они успели заговорить. — Мурта остаётся, потому что... потому что... Глоаминг — мамочка. Не настоящая мамочка. Но... но... мамочка. — Я не... — Мурта знает. Мурта не... не глупая. Мурта знает, что Глоаминг не... не настоящая мамочка. Но Глоаминг... тот, кто спас Мурту. Тот, кто дал Мурте еду. Тот, кто позволил Мурте танцевать. — Её хвост свернулся. — Мурта остаётся, потому что Мурта хочет. Не потому... потому... что Глоаминг просит. Потому что Мурта хочет. Горло Глоаминга сжалось. Они повернулись к Корроу. — У тебя уговор, — сказали они. — Тебе не нужно оставаться. Тебе нужно только доставить меня в Моргендау. Ты мог бы оставить меня здесь и сказать, что я умер. — Мог бы. — Почему не оставляешь? Корроу молчал долгое время. — Потому что я хочу увидеть, кем ты станешь, — сказал он наконец. — Не потому, что мне не всё равно. Не потому, что я привязался к тебе. Потому что я вложил слишком много времени в тебя, чтобы уйти сейчас. Потому что я хочу быть там, когда ты провалишься. Или преуспеешь. Так или иначе, это будет... интересно. — Это не причина. — Это единственная причина, которая у меня есть. Глоаминг посмотрел на них всех — воительницу, сатира, кобольдку, паука. Сломанные вещи. Собранные вещи. Вещи, которые выбрали остаться. — Ловчий будет охотиться на нас, — сказали они. — Он не остановится. Он не успокоится. Он убьёт нас, если сможет. — Тогда мы убьём его первыми, — сказала Айала. — Мы ослепим его огнём, — сказала Мурта. — Мы фазово пройдём сквозь его когти, — сказал Корроу. — И мы будем носить лица, которых он не узнает, — сказал Пак. Глоаминг кивнул. — Тогда мы идём. Вместе. К Торнгейту. К Моргендау. К тому, что будет дальше. Они повернулись к восточной тропе, где солнце начинало вставать, и тени начинали укорачиваться, и Великий Ловчий ждал.  Восточная тропа вилась меж сосен и теней, утреннее солнце холодное и бледное над верхушками деревьев. Отряд шёл в молчании, их дыхание затуманивало воздух, их глаза обшаривали линию деревьев в поисках чего-то, чего они не могли видеть, но знали, что оно там. Глоаминг нёс меч лейтенанта у бедра. Рог Изобилия был приторочен к их спине, тёплый вдоль позвоночника. Мурта шла рядом, её коготки цокали, её хвост волочился. Пак и Айала прикрывали фланги. Корроу замыкал, его нож в его руке, его глаза прикованы к теням позади. — Как далеко ещё? — спросил Пак. — Три часа, — сказала Айала. — Может, меньше. Земля поднимается. Мы приближаемся к перевалу. — Ворота... — Мы узнаем их, когда увидим. Ветер переменился. Корроу остановился. — Оно здесь, — сказал он. Деревья умолкли. Птицы перестали петь. Воздух сделался тяжёлым, густым, как за миг до грозы. Великий Ловчий вышел из сосен. Он двигался, как дым — беззвучно, беспрепятственно, его чёрная шкура поглощала утренний свет. Его красные глаза горели во тьме его лица. Он был больше, чем помнил Глоаминг — размером с быка, мускулы свёрнуты под шкурой, что была не шкурой, но отсутствием. Он обходил их кругом. — Корроу, — сказал Глоаминг. — Пыль. Сейчас. Корроу запустил руку в карман. Его рука вышла с малым шёлковым мешочком — синим, слабо светящимся. Он разорвал его зубами. Ловчий бросился. Он двигался быстрее, чем что-либо такого размера имело право двигаться. В один миг он был в двадцати футах, обходя кругом. В следующий — он был на Корроу, его когти полосовали его грудь, отшвыривая его в сосну. Фейская пыль рассеялась. Синий порошок расцвёл в воздухе, как дым, затем исчез. — Нет! — закричала Мурта. Корроу лежал у дерева, его туника разорвана, кровь сочилась сквозь кожу. Его глаза были открыты, но он не двигался. Ловчий отвернулся от него. Он повернулся к Глоамингу. — Мамочка! — завизжала Мурта. — Беги! Беги, мамочка! Глоаминг не мог бежать. Их ноги были корнями. Их ступни были камнем. Красные глаза Ловчего держали их на месте, и они знали — они знали, — что это был тот самый миг. Конец пути. Панчлайн шутки. — Нет, — прошептали они. Их рука нашла карман. Шёлковый мешочек всё ещё был там. Тот, что Корроу дал им. «На случай, — сказал он. — На случай, если я провалюсь». Они разорвали его зубами. Порошок был горьким — горьким и сладким, как мёд и молния, как яблоко, что дала им Ирида. Он обжёг их нос, их горло, их лёгкие. Мир сдвинулся.  Глоаминг открыл глаза. Они больше не были в лесу. Они были в Вирдконе. Дворец вздымался вокруг них — знакомый и неправильный. Мраморные колонны были треснуты. Гобелены были разорваны. Полы были сделаны из стекла, отражая небо, что было внизу, а не наверху. Люстры свисали с земли, их свечи горели вверх. Ловчий был там. Он стоял в центре великой залы, его красные глаза устремлены на Глоаминга. Но он был другим здесь. Медленнее. Тяжелее. Его чёрная шкура казалась менее похожей на отсутствие и более — на мех. — Ты не можешь спрятаться, — сказал он. Его голос не был голосом. Он был гулом, вибрацией, голодом. — Я вижу тебя. Я всегда буду видеть тебя. — Теперь ты в моём мире, — сказал Глоаминг. — Не в своём. — Нет никакой разницы. — Есть вся разница. Смех — высокий, яркий, диссонантный — эхом разнёсся по зале. Ирида стояла в дальнем конце комнаты, её золотая маска сияла, её синяя кожа светилась в перевёрнутом свете. Она была всё так же обнажена, её волосы парили, словно под водой, её ступни не касались стеклянного пола. — Маленький шут, — сказала она. — Ты принял пыль. Ты пришёл в моё царство. И принёс гостя. — Она наклонила голову. — Как грубо. Как чудесно. — Помоги мне, — сказал Глоаминг. — Я помогаю. Я всегда помогаю. Ты просто не видишь этого. — Она указала на Ловчего. — Он медленнее здесь. Слабее. Его голод тот же, но его когти... его когти — просто когти. — Как мне убить его? — Ты не можешь убить его. Он уже мёртв. Он дух. Голод. Орудие. — Она шагнула ближе. Её золотая маска отражала лицо Глоаминга — но не их лицо. Лицо незнакомца. — Ты расформировываешь его. Ты показываешь ему то, чего он боится. — Чего он боится? — Того же, чего боятся все охотники. Добычи, что даёт отпор. Она исчезла. Ловчий бросился. Глоаминг поднял меч лейтенанта. Клинок прошёл сквозь грудь существа — не рассекая, не разрезая, но проходя. Ловчий зашипел. Его когти полоснули по руке Глоаминга. Кровь брызнула. — Ты не можешь ранить меня, — прогудел он. — Я не плоть. Я голод. — Тогда я заморю тебя голодом. Глоаминг ударил снова. Снова. Снова. Каждый выпад проходил сквозь тело существа, но каждый выпад оставлял след — угасание, потускнение, малую смерть. Ловчий закричал. Это не было звуком. Это был цвет. Запах. Память каждой охоты, что когда-либо провалилась. Глоаминг вогнал меч в его грудь — не сквозь, но в — и удержал его там. — Ты не голод, — сказали они. — Ты страх. А я больше не боюсь. Ловчий рассыпался. Он не умер. Он не исчез. Он просто... развалился на части. Его чёрная шкура развеялась, как пепел. Его красные глаза потускнели. Его голод угас до ничего. Глоаминг стоял один в перевёрнутом дворце, меч лейтенанта в их руке, фейская пыль горела в их венах. Смех Ириды эхом разнёсся по залам. — Прекрасно, — сказала она. — Абсолютно прекрасно. Мир стал белым.  Отряд нашёл Глоаминга на коленях посреди тропы, меч лейтенанта воткнут в землю, их тело дрожало. Ловчий исчез. Не мёртв — не мёртв, потому что мёртвое оставляет тела, — но исчез. Расформирован. Рассеян. — Мамочка! — Мурта побежала к ним, её малые коготки заскребли по их плечам. — Мамочка, ты... ты... жив! — Едва, — прошептал Глоаминг. Их глаза были неправильными. Зрачки были расширены, широкие как блюдца, поглощая цвет радужек. Их руки тряслись. Их дыхание выходило короткими, резкими рывками. — Пыль, — сказал Пак. — Они приняли пыль. — Им пришлось, — сказал Корроу. Он подтянулся, одна рука прижата к его раненой груди. — Я провалился. Они справились. Но цена... — Цена — зависимость, — сказала Айала. — Я видела это раньше. На севере. Воины, что принимали синий порошок, чтобы лучше сражаться. Они никогда не переставали хотеть его. — Мы поможем им, — сказала Мурта. — Мурта... поможет. Мурта хорошо умеет... умеет... помогать. Глоаминг поднял взгляд. Их глаза были дикими, расфокусированными. — Врата, — сказали они. — Мы должны достичь врат. Пока оно... пока оно не вернулось. — Оно может вернуться? — спросил Пак. — Я не знаю. Я не... Я не могу... Корроу опустился на колени рядом с ними. Он взял их лицо в свои руки — нежно, почти бережно. — Посмотри на меня, — сказал он. — Сосредоточься. Врата близко. Мы понесём тебя, если придётся. Но ты должен оставаться с нами. Ты понимаешь? — Я понимаю. — Хорошо. Айала подняла Глоаминга на спину. Шут был лёгок — легче, чем должен был быть. Фейская пыль прожигала их плоть, их кости, их мысли. Они пошли. Торнгейт не был вратами. Это была расселина в скале — рана в мире, мерцающая старой магией. Воздух вокруг неё был недвижен, холоден, тяжёл. Сосны не росли рядом с ней. Птицы не пели. Даже ветер, казалось, избегал этого места. — Это вирдовый туннель, — сказал Пак. — Не врата. Туннель из одной реальности в другую. — Куда он ведёт? — спросила Айала. — В человеческие земли. В Оленью Долину. В Моргендан. — А дальше? — Ничего, о чём нам нужно беспокоиться. Корроу шагнул к краю расселины. Воздух мерцал — жар, холод, нечто, что не было ни тем, ни другим. — Я пойду первым, — сказал он. — Если я не вернусь через минуту, не следуйте за мной. Он шагнул внутрь. Воздух поглотил его. Тишина. Мурта считала под нос. — Один... два... три... На пятьдесят седьмом голова Корроу появилась из мерцания. — Это безопасно, — сказал он. — Странно. Но безопасно. Пак пошёл следующим. Затем Айала, несущая Глоаминга. Затем Мурта, её хвост поджат меж ног. Переход не был болезненным. Он не был приятным. Он был просто... неправильным. Как шаг в комнату, где пол был не там, где должен был быть. Как вдыхание воздуха, что был тем же самым, но иным. Глоаминг чувствовал это сильнее остальных. Фейская пыль в их венах отозвалась на переход — вспыхивая, вздымаясь, посылая волны тошноты и эйфории через их тело. — Глоаминг, — сказал Пак. — Ты слышишь меня? — Я... я слышу тебя. — Мы прошли. Мы в человеческих землях. Глоаминг открыл глаза. Небо было голубым. Не глубокий фиолет Вирдвуда. Не бледный серый Северных Полян. Голубое. Бледное, выцветшее, почти белое у горизонта. Деревья были голыми — не сосны, не дубы, но что-то иное. Что-то с тонкими ветвями и облупленной корой. Земля была твёрдой. Мёрзлой. Трава была коричневой и ломкой. — Здесь менее волшебно, — сказал Глоаминг. — Да, — сказал Пак. — Но для меня... — Они сели, покачиваясь. Их голова раскалывалась. Их зрение двоилось, затем прояснилось. — Для меня это выглядит более волшебным, чем всё, что я когда-либо видел. — Это пыль, — сказал Корроу. — Это пройдёт. Или нет. Увидим. Глоаминг посмотрел на свои руки. Меч лейтенанта всё ещё был там. Рог Изобилия всё ещё был приторочен к их спине. Мурта всё ещё была рядом, её малые коготки вцеплялись в их рукав. — Моргендау, — сказали они. — Куда идти? Айала указала на запад, где гряда холмов поднималась на фоне бледно-голубого неба. — Туда. Долина за холмами. Часовая башня. Твой трон. — Мой трон, — повторил Глоаминг. Слова были странными на вкус. Как мёд. Как молния. Как яблоко, что дала им Ирида. — Идём, — сказали они. Они пошли в человеческие земли, солнце холодное на их лицах, фейская пыль горела в их венах, память о Деххеже тяжела в их сердцах. Current Mood:  anxiousCurrent Music: Man – 2 Ozs. Of Plastic With A Hole In The Middle ' 1969' |
| Friday, June 5th, 2026 | ||
|
elesin |
11:25a | Ах, милый Александр Михалыч Гликберг!.. Ах, милый Александр Михалыч Гликберг!.. Любое чмо, что пишет в интернет Про котиков и сраные Карибы Считает, что оно уже поэт. Считает, что оно давно писатель. И прет его талант из берегов. Какая там комиссия, Спасатель?.. Повсюду, боже, происки врагов. Враги поют одни и те же песни, Завидуют миляге там и тут. Не замечают, подлые, хоть тресни, И премию все время не дают! Неправильно, нечестно, ненормально! «Тусовочка»! Такой у них расклад: Они его не знают специально, Не знают – потому что не хотят Делиться, гады, стойлом и корытом. Противно там, скажите, господа, В их маленьком мирке, таком закрытом!.. Но как же, сука, хочется туда. |
| Thursday, June 4th, 2026 | ||
|
elesin |
10:24p | «Каструлька» и ванная комната Моя мама старалась не мыть посуду на кухне. Мыла посуду в ванной комнате, в кромешной темноте. Я часто спрашивал ее, зачем и почему она так делает, но внятного ответа не получил. Теперь я сам мою посуду не на кухне, а в ванной комнате, и чаще всего – в кромешной темноте. Зачем? Почему?.. Примечание. Анекдот про «каструльку» и обрезанные сосиски я знаю. Конец примечания. Примечание к примечанию. Я-то знаю анекдот про «каструльку», но вдруг вы не знаете. Итак. – Гульнара, любимая, а почему ты всегда перед тем, как варить сосиски, обрезаешь их у кончика? – Так всегда делала моя мама. Пойди и спроси у нее. – Уважаемая Россияда Патриотовна, зачем вы обрезаете сосиски? – Так меня учила моя мама. Позвони ей, и сам у нее спроси. – Многоуважаемая Ветла Окоемовна, вас Добрыня беспокоит. Да, муж вашей внучки, Гульнары Джохаровны. Скажите, зачем ваша дочь и внучка обрезают сосиски? – Ой вэй. Вы шо, до сих пор пользуетесь моей маленькой каструлечкой?! Конец примечания к примечанию. Примечание к примечанию к примечанию. Заметил, что Лиза, когда ее никто не видит, тоже не моет посуду на кухне, а идет в ванную комнату. И гасит свет. Страшно даже подумать, что она там делает. И еще более страшно представить, что у нас у всех, оказывается, одна маленькая каструлечка на всю страну (если не планету), все случаи жизни и все времена. Конец примечания к примечанию к примечанию. |
|
elesin |
8:48a | Нехорошо и даже неэтично Нехорошо и даже неэтично Других не замечать, ну как же так? Ты, главное, веди себя прилично, Все время поучает сволота. Невежливо, пойми, несимпатично, Ну что ты расшалился. Помолчи. Веди себя, пожалуйста, прилично, Уныло убеждают палачи. Бубнят козлы одну и ту же басню, Танцуя от руля и от печи. Веди себя прилично перед казнью, Настойчиво внушают палачи. Все хорошо, нормально, как обычно, Так и должно быть, горе – не беда… Советуют вести себя прилично Лишь палачи. Другие – никогда. |
| Wednesday, June 3rd, 2026 | ||
|
rex_weblen |
2:06a | Soundtracks to History  
Album: Trout Mask Replica
This is a very influential album. In fact this is the firs Captain's Beefheart's album recorded at Frank Zappa's label. This probably enabled musicians with creative freedom and they made this album even more experimental. In certain level it made the album much more to listen. But now with fragments of jokes and pure beat poetry it feels almost as comedy routine with musical components. This makes this album a tough choice for background music, because it loudly demands attention from the listener. This is the same thing I have to say about the second and the third album by "Country Joe and the Fish". This is not a bad thing overall but this still limits the scope of situations where this album can be enjoyed. Basically, this is a huge double album with 28 track. An it contains lots of different sounds some of which sounds like free jazz, some like guitar music with odd signature a la "Angine de Poitrine", some? as already were mentioned, are just jokes and pure beat poetry. This beat poetry sounds like: this my girl named bimbo! / Limbo!/ Spam! . The jokes on this album are like this: What do you run on, Rockette Morton?/ (say beans)/I run on beans, I run on laser beans! This is an untranslatable language game. And as this one many other jokes and beat poems on "Trout Mask Replica" sound like full throttle improvisations. Another running joke in this album is "fast and bulbous". It sounds like a take on a popular franchise "fast and furious" but this is anachronistic. Also so is the "spam" above. Als, the song "My Human Gets Me Blues" tackles trans issues as it contains lyrics:"You were afraid you'd be the devil's red wife \ But it's all right, God dug your dance \ And would have you young and in his harem \ Dress you the way he wants 'cause he never had a doll \ 'Cause everybody made him a boy \ And God didn't think to ask his preference". So, this song tells us that the God is trans.
All these factors lead me to a conclusion that this album aged like fine wine.
Моя улыбка застряла на лице,
Мой дух состоит из океана,
Я хочу свою страну,
Моя улыбка застряла на лице,
Старая Серая со своей голубко-крылой шапкой,
Дахау блюз, те бедные евреи
Мир не может забыть то несчастье.
Первая война была про яйца и порошок и кровь и снег,
В Дахау Блюз
Трое маленьких детей с голубями на плечах,
И это привлекло много крыс,
Элла Гуру, Элла Гуру!
Ха, Ха, Да, Да, Просто пойми,
Элла Гуру, Элла Гуру! |
|
elesin |
12:56a | Мертвым не больно Мертвым не больно Живым не стыдно Больных не жалко Маленькие скучны Старые надоели Умные негодяи Красивые суки Глупые злые уроды Наш идеал Наш оплот Наша защита Другой не надо А то долго еще протянем А надо бы поскорей Погаже и подороже Похуже Пожиже По роже О боже Как хорошо |
| Tuesday, June 2nd, 2026 | ||
|
elesin |
1:59p | Граммар-няши Когда гештальды закрываюдт На них герольды мысли форм И телегоние так лают Фантамогоние при корм Кругом эгрегоры и грегор Вокруг виселых гильотен Твоя обвислая на щастье Дорогу сволочи кузьма! А нас по трое и по двойне Лови на призрака блесну Я остроумием сегодня Блесну туманы за весну Вотще не ропщет много смыслу Не рукотворная у тварь Золотогравия по руслу Аптека, чтоб ее, звонарь Под фонарем уже прокисли Ногинска Клина Одинцов Россия – родина России Москва – столица леденцов |
| Monday, June 1st, 2026 | ||
|
elesin |
2:30p | Только детские книги писать, только детские души калечить Шел по городу волшебник, Совершая чудеса. Потеряет кто учебник – Он найдет за полчаса. Изобьют кого-то в школе. Он бандиту между дел Скажет вежливо: «Доколе?» И разбойник присмирел. Едут в город электрички: У людей тяжелый труд. А за ним бегут косички, Солнца лучики бегут. Он берет Луну руками, Убирает под кровать. Вынимает лунный камень И дает вам поиграть. Совершают люди сделки. Ну а с ним в любом лесу Разговаривают белки И приносят колбасу. У него в любом окошке Есть знакомые цветы. Кошки прыгают в ладошки, Улыбаются коты. Но не верят люди в чудо, Люди, дети, очень злы. Вот приехали паскуды, На машине увезли. На траве лежит учебник, Дети плачут, что есть сил. Потому что не волшебник, А маньяк и педофил. Примечание. А вот вариант для сраного Вконтанте и блевотного Телеграма. Вместо последних двух строф – одна, но такая: На траве лежит учебник, И Луна, и колбаса. Шел по городу волшебник, Совершая чудеса. Все дело, дети, в последних строфах. Конец примечания. |
|
elesin |
12:43a | Весь красный, чипсами кидается… Читаю в новостях: «Трехмерная революция: Китай грозит перевернуть рынок чипсов». О господи, думаю, целая революция, да еще и трехмерная. И все из-за каких-то чипсов. И, главное, «Китай грозит». Кому, спрашивается, он грозит перевернуть вышеупомянутый рынок чипсов? Картина рисуется ужасающая. Стоит Китай, весь красный, чипсами кидается, да еще и грозит кому-то. А потом вчитался, конечно. Оказывается, не рынок чипсов, а рынок чипов. Ну, чипы не жалко, пускай грозит. |
| Sunday, May 31st, 2026 | ||
|
rex_weblen |
8:44p | The Sub 
Томас. М. Диш. The last book in the "mystical Minnesota" series by Thomas Disch is "The Sub: a study in witchcraft". It return the staple topics of all the previous books in the series. Both ghosts and magic users are present in this novel. And even Father Bryce returns as an inmate in the Leech Lake prison. The character and the main villain of this story is Diana Turney. She is a substitute teacher in the school in the Twin cities area. She is also a follower of Wicca, a feminist, a vegan and a real witch. Her witch power is determining people's fursonas just by looking at them. This don't seem that useful at first glance. But follow the story. Also, it' strange that even with this talent she never could determine her own fursona.
plotSo Diana Turney works in school as a substitute teacher. But the situation in the school gets heated after the school got overwhelmed with Satanic Ritual Child Abuse panic. This panic leads to a terrorist attack on school and all classes in the school are terminated until the next school years. These leads to several consequences for Diana: 1) She has lots of free time now 2) She relapses in her veganism and starts eating meat again 3) While telling her fellow Wiccan Brenda about the whole Satanic Ritual Child Abuse panic and a recovered traumatic memories she recall that she herself was raped as a child by her father, Wes Turney, in the old smokehouse on the farm. This recall makes Wes to be conjured as a ghost inside the just mentioned old smokehouse. At the same time Diana's sister Janet Cellog is sentenced for a year in prison for a murder attempt of her husband Carl Cellog, a prison guard at Leach Lake prison. And Diana's mother asks her to come to the Cellog's farm, the same farm, where Diana was raped as a child, to sit with Cellog's daughter Kelly.
 At the same time in the Leach Lake Prison there is Jim Cottonwood, a cellmate of Father Bryce. Jim Cottonwood is a native American and has a shamanistic power to posses and "ride" crows. Jim Cottonwood was sentenced on false charges of raping Judy Jonson. But as a result of these charges Judy Jonson's son Alan believes that he is a son of Jim Cottonwood, and even changes his surname to be Alan Cottonwood. But in fact Alan is a son of Judy's father reverend John Johnson but he doesn't know about it. So, Alan visits Jim Cottonwood in prison and Jim urges him to make a DNA test, which can let him out of prison if he is not his father. Also as a practioner of Native American religion Jim gets a monthly collection of "magical" herbs from a witch doctor for his monthly "sweet lodge". Also, Diana's mother Ms. Turney runs a nursing home, Navaho House, a in the Leech Lake town. One of the nurses there, Luise, is the mother of Jim Cottonwood. And somehow from her Diana gets mandrake, which is one of "magical" herbs used in the native American sweet lodge. Also Diana meets Alan in the Navaho lodge and they fall in love.
 So, Diana starts investigating the mandrake roots. But she get's in a car accident, after which she is saved by another prison guard Tommy W. Tommy W takes her to his home, there he installed a personal sauna similar to the sweet lodge in prison. He invites Diana to use his Sauna and they add mandrake roots to the sauna aromatics as Tommy W recognized them as one of the native American "magical" herbs. But after the sauna Diana accidently turns Tommy W into a moose. Then the moose is killed by his own dog Beauty or Beast, a German Shepherd. These scene is a clear parallel to a classical myth "Diana and Actaeon" as Tommy W is described as quite a hunter. But what is important is that Diana has a power not only to see others fursonas but also to turn people to corresponding animals. But this only works if both Diana and her victim are intoxicated on mandrake. Also for some reason her magic don't work on virgins. This power boost was somehow imposed on her by farm's smokehouse's ghost Wes. And Wes wants Diana to use it to kill more people.
 But let's first return to the Alan's story. His parent's learn that he is conspiring with Jim Cottonwood and banish Alan from home. So Alan decides to live permanently in Navaho house. But what is also important, Reverend Johnson in a fit of rage breaks a display of Alan's computer. And in that way Alan collect's some Reverend's blood. And he sends this blood to a DNA test instead of Jim's. And so he learns that Reverend is his actual father. But they also test Jim's blood somehow. So the truth is known about Alan's origin. And Jim's lawyer declares that there is some advancements in his case. So Judy tries to escape the state as she is afraid that she can be charged by a perjury now. But she meets Diana first. And Diana turns her into a cat. Then she gives that cat to Kelly, and the cat gets a new name "Ginger". Eventually, Ginger escapes from Cellog's farm and goes to a native American warlock and a serial killer Marley Two Moons and asks him to kill Diana. Apparently Marley can talk to humans transformed to animals because he is a warlock. Marley Two Moons removes Ginger's coral "setting her free" and wears it as a watch. After Judy's disappearances reverend Johnson commits a suicide, but he reincarnates as spider-ghost. And as a spider Ghost he is committed to haunting and killing Alan.
So, what happens next: Diana Turney makes Alan Johnson/Cottonwood to build a sty on the Cellog's farm. Then Diana starts hunting men, calling them "male chauvinist pigs" she transforms them into literal pigs, and imprison them in the sty. Her first victim is Carl Cellog, who is christened "Hamlet" as a pig. Then there are three more pigs in the sty, all named after character's from the play "Hamlet". Kelly is made to feed the pigs, and she hate to do so. And the pigs in the sty fight a lot with each other, so Diana castrate's them with the Help of Alan and a veterinary. These sty is a metaphor for a prison Carl was working in. But now he is a prisoner.
Allan and Diana have a love relation and eventually get married. But they don't have sex, as Allan is impotent with Diana. So, Allan stays a virgin and Diana can't turn him into a pig for this reason. Diana expect Allan to inherit reverend's house and church. But she finds reverend's will, which names Jim Cottonwood as his sole heir. Also the Judy's body is discovered on a landfill. As a cat she got into a car engine and got mutilated. And then her cat's body were thrown to a landfill. But somehow after that Diana's magic was snapped somehow and the mutilated cat's corpse turned into a mutilated woman's corpse. Police suspect's Alan as a murderer but they don't have any evidences against him. So Diana decides to use the reverend's will and Judy's bag to frame him. But Loise Cottonwood finds these items first and saves Alan. Judy's body being reverted to its human form also makes Diana question her magical power.
Also, Diana meets Marley Two Moons in a native American casino. And Marley recognises her as women cat told him about. Marley also sees Diana's fursona to be a snake and recognizes her as a witch. Diana invites Marley for one night stand. She plans also to turn him into a hog. But she discovers that her power don't work on him, because Marley is a powerful warlock. Marley firstly tries to strangle Diana, but then he instead forces her to pledge him loyalty and the he rapes her. So, also Marley magically dominates Diana and makes her his servant.
On the day of Janet's release from prison. Marley and his friends slaughter the pigs from the sty. But before that Kelly releases Hamlet from sty and so Hamlet (or Carl) escapes. Alan and Kelly goes to the prison to pick up Janet. But Kelly get's lost in the prison (in fact she is just sleeping in their car). So, they use it as excuse to make a detour and visit Lewis Sinclair's grave and museum in Sauk Centre, Stearns Count. there Alan and Janet have sex in one of the motels. But after janet's return tensions on the farm escalates. Marley kidnaps Alan and imprisons him at his home's basement and tries to starve him to death. Diana tries to transform Janet into a pig. But something goes wrong and she transforms into a monster creature with a body of the pig and the head of the woman. Diana imprisons the monster into her room and keeps it on a diet of corn and whisky.
Carl as Hamlet the pig finds the body of Marley Two Moons while he is outside, doing "crow riding". Then Hamlet eats Marley killing him and also somehow becoming vey smart for the pig. After that Hamlet ravages Marley's house trying to get some food from the fridge. Eventually he discovers Alan. His head is covered with the web of ghost spider and Alan lost his ability to see. But carl eats the ghost spider and clears the web from his eyes. Then Carl as a pig feeds starved Alan Ice cream and frozen pizzas from the freezer. This scene is surreal. After this Kelly calls the shack and tells Alan and Carl about the troubles home. Diana overhears the call and travels to the Marley's shack. While going there she is stopped by a traffic cope. And she turns the traffic cope into the pig. Finally after reaching Marley's house Diana releases Alan and tries to shot Hamlet. But Hamlet just leads her to Marley Two Moons' body. So Diana is now free of his evil influence. She tries to transform Alan into a pig but he denies her mandrake tea. Eventually Diana drives Alan to Navaho House. And her goes there to bathtub to tidy himself.
In the final of the story we learn that Carl and Janet are back to human form, but Carl will be castrated for the rest of his live. Jim Cottonwood is released and got the inheritance from the reverend Johnson. Alan decides to go to seminary and get education as a priest. And Kelly now is a honorable member of Jim's and Gordon's tribe. Also Kelly decides to become a teacher. Diana reincarnates as a snake, but then she meets a traffic cop as a hog. And they kill each other again. The end.
People often dislike this novel because they want to see Diana Turney as a hero, while she is in fact a villain. But what I think actually justifies her being a villain is that she is falls from grace even in her own morale system. Her path of infamy starts with her returning to eating meat as a vegan in twin cities. From that she eventually goes organizing a sty, and slaughtering and eating her pigs. But these pigs are actually humans. So in some sense she degrades to a total cannibalism. These should be a capital sin for vegans. She also fails as a feminist. in several points in the book she relies on men to complete hard task on her farm like building a sty, castrating and slaughtering the pigs. In the Finale she is lamenting the society totally came to dismay "if the woman has to use shotgun herself to kill people". So in some sense he path to villainy stems not from she being condemned as witch by mainstream American Christian standards. But by her failure of being a "good witch" in her own morale system.
Another important topic in this novel is abuse. Starting with the topic of Ritual Satanic Sexual Child Abuse in the school. Picked by the abuse of Diana by her own father Wes. This abuse is mirrored both by Reverend Jonson abusing his daughter Judy Jonson and Marley Two Moons abusing Diana latter in the book. Finally this abuse is reflected on the institutional level in the prison, where Carl works and where Jim Cottonwood is imprisoned for false accusations. Finally, this abuse is reflected as the abuse of pigs in the sty, who are castrated and eaten. After events of the Novel, Alan who can be named a true hero of the story decides to became vegan himself. So veganism and animal rights are one thing that are proposed in this book to break the cycle of abuse.
I also like how Disch incorporated furry fetishes into this story, the transformation fetish in particular. The animal transformations are described in details and are often connected with sex. Also Gordon Pillager tells a story of him getting into the wolf's body and having sex with a she-wolf. I think here Disch shows a deep understanding of supernatural and ur-cultural roots of furry subculture.
Despite it being a good read, I'm still not ready to call this book a masterpiece. There are certain problems with the plot. As I believe the blood batch, which Alan sends to DNA testing does not contain the blood of Judy, I doubt that DNA test's can prove that reverend Johnson is Alan's father. Basically, it can only prove that he is Alan's close male relative. And we already know that, because Johnson is his grandfather. And even if it's proven that Jim isn't Alan's actual father and reverend is, it all still doesn't prove that Judy wasn't raped by Jim Cottonwood. So I don't understand why Johnson's so easily backed off after the DNA testing news. They could still insist on the rape of Judy even if everybody know that Alan is reverend's son. Also as every Supernatural Minnesota book "the sub" has rather week world-building, even though I think it has the strongest in the series, as we can see different supernatural character's interacting in this one. Basically it seems that Diana's death reverts her magic as Carl and Janet became humans after it and the pig meat in the smokehouse became humans' meat. But the traffic cop never became human (maybe because he is a cop) and he kills Diana as a snake. Maybe the spell is reverted when Diana is killed as a snake, And Cellogs became human after this slaughter. But these is unclear. And then I was reading I felt that the order of events was opposite. It defense of "the Sub" it can be said that the realistic plot and worldbuilding never were it primary goal, and it still works as a surreal tragedy. But overall it feels that Disch was already tired of writing genre fiction when was creating "the Sub".
Also, I need to note that there are very few likable characters in the book. Carl is a fat prison guard obsessed with sex. Janet has a terrible temper. Even Kelly is described as whinny. Alan seems to be a true hero of the story but for a large part of it he seems to be misguided and under influence of Diana. Maybe Jim Cottonwood and Gordon Pillager are the good guys. But they still are very strange characters. I'm not even sure if it's a bad thing. It just give a picture of the dark nihilistic world.
So my verdict is that this book is a good read, but not a masterpiece, which can be read both as a horror or as a crime fiction. I liked its dark surreal atmosphere and how it handles both serious urgent adult topics (like sexual abuse and feminism) and obscure furry fetishes. But "the Sub" also has some problems both with plot and world-building, even thought they may not be central to the book. Also be warned that this book contain very few likable characters.
|
|
orly74 |
9:36p | Наконец разгадала увиденную в детстве загадку: Как, меняя по одной букве в слове, превратить ДУБ в ВЯЗ: дуб -> зуб -> зоб -> лоб -> лом -> сом -> сор -> вор -> воз -> вяз |
|
elesin |
3:16p | Тут вам не Тютчев У меня растут года. Будет мне 17. Что же делать мне тогда? Чем заниматься? Вон дед параличом разбит, Бывший врач-вредитель. А у меня – антисемит На антисемите. Примечание. Что такое центон, римейк и пр. пояснять не буду, сами вы дураки. Но тому, кто узнает одного из двух тезок, и побежит с радостными комментариями, – сразу в морду, в рыло, по харе и по ебалу. Конец примечания. Примечание к примечанию. Те, кто способен узнать сразу двух тезок, те обычно с комментариями не бегут. А сейчас задача и вовсе архисложная (о! третий их тезка!). Конец примечания к примечанию. |
| Saturday, May 30th, 2026 | ||
|
elesin |
11:33p | Но я напрягусь Авторы уточняют: «Ваше приложение теперь выходит не на восьми страницах, а на двух, я понял. Периодичность не изменилась, только сильно уменьшился объем. И тексты теперь надо вам присылать не такие, как раньше, а гораздо меньшего объема. А насколько меньшего? Намного больше или всего в два-три раза больше? У меня есть маленькая повесть, но, может, вам нужен только полноценный роман? Такой есть, но он не до конца написан. Давайте я вам буду его присылать – по мере написания – а вы станете печатать. Из номера в номер. Раньше-то вы выходили один раз в неделю, а теперь, раз периодичность не изменилась, наверное, два-три раза в день? Режим для меня немного напряженный, но я напрягусь». Господи мой боже, как же я люблю писателей, особенно пишущих. |
|
elesin |
1:38p | У медведя берлога У медведя берлога У поэта канава А у черта рога У шалавы малина У бродяги дорога У царя голова Без царя недотрога Непутева шалава Голова дорога Недопета былина Нету рая у бога И сгорела Москва |
| Friday, May 29th, 2026 | ||
|
elesin |
6:12p | С каждым годом все благолепнее С каждым годом все благолепнее, И никаких отклонений. Тут московское долголетие, Там центр принятия решений. Тут залезай на тумбочку, Там журчи, как фонтанчик. И везде наливают рюмочку Или даже стаканчик. И лягушки на сердце квакают, И не страшен нестрашный суд. Обоссался? Тебя обкакают. Обделался? Обоссут. Интернеты гремят френдлентами, Цены на гаджеты не кусаются. А засранцы с иноагентами Друг на дружку бросаются: Матерные междометия И ковчег обвинений. А у меня московское долголетие И центр принятия решений. |
| Thursday, May 28th, 2026 | ||
|
rex_weblen |
1:57a |  
Album: Everybody Knows This is Nowhere
Current Mood:  awakeCurrent Music: Niel Young - This is Nowhere |
|
elesin |
8:57a | Кофе без тарелок Захожу в очередной привокзальный торгово-развлекательный комплекс Говнищи-плаза. А там кофейня Кофемания. Но не просто, а Кофемания без тарелок. Я не очень большой специалист, но никогда не думал, что кофе пьют из тарелок. Если так рассуждать, то можно завлекать посетителей и подобным, к примеру, образом: «Ресторан Суп, борщ и прочие первые блюда. Только у нас! Впервые! Каждому гостю борщ наливается в отдельную тарелку. И – главное! – не надо приносить с собой ложку. Ложки (бонусом! бесплатно!) выдают каждому (!!!) гостю. Спешите. Только у нас...» Ну, и чуть более мелким шрифтом: «За утерю тарелки или ложки штраф 100 миллионов миллиардов плюс расстрел на месте прямо в кастрюле». Кофе у них, видите ли, без тарелок. Совсем уже все хорошо, куда ж лучше-то, граждане? |
| Wednesday, May 27th, 2026 | ||
|
elesin |
6:01p | Пропагандист и агитатор Пропагандист и агитатор, Давид и сраная праща. Набрось дерьма на вентилятор, Не забывай и не прощай. Арбат, Остоженка, Петровка, Горлан, а вовсе не главарь. Бесплатный сыр и мышеловка, Аптека, улица, фонарь. |
|
elesin |
9:20a | «Кошерно и вкусно» Мирно иду по Дубининской улице. Читаю вывеску: «Кошерно и вкусно». Радостно предвкушая выпивку, подхожу. Оказывается, не «Кошерно и вкусно», а какая-то «Камера обскура», и вообще кофейня, а не рюмочная. К тому же и закрыто. Расстроился и пошел куда попало. Последствий и подробностей не помню, конечно. |
| Tuesday, May 26th, 2026 | ||
|
rex_weblen |
5:38p |  
Album: Four Sail
Album: Out Here
![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif) hyperion mentioned the next album "Four Sail" is also pretty dope. The title of this album clearly says "for sale" and the album's cover depicts band members dressed as cowboys. This can be a clever comment on the proliferation of country rock cancer in the Laurel Canyon valley. Or maybe "Love" just tried to cash in on the pandemic I'm not sore. Nevertheless the album still dominated by the signature psychedelic sound and even the song "Siniging Cowboy" is not what you expect.
Next album is "Out Here". It has awesome cover and a few great songs, for example "I'm Down". But it also has a couple annoying songs with Arthur Lee doing Elvis-style vocals. "Discharged" is a funny antiwar satirical song. |
|
elesin |
6:27p | Революции неуловимы Революции неуловимы И немы. Революции нужны мимы И мемы. Революции нужны мифы, Нагайки. Революции нужны милфы И зайки. Революции нужны лики, Идейки. Революции нужны фрики И фейки. Революции нужны шифры И шефы. Революции нужны фифы И ЛЕФы. Революции нужны ломы И руки. Революции нужны гномы И суки. Революции нужны тонны И ТАССы. Революции нужны стоны И массы. Революции нужны груди И спины. Революции нужны люди Из глины. |
| Monday, May 25th, 2026 | ||
|
elesin |
11:53a | Конвойные охрипли Конвойные охрипли: Иуда, ты талант. Почти, как мистер Рипли, «Милиции сержант». Иуда жаждал чуда, И потому скучал. Талантливый Иуда Талантливо стучал. Притоптывал ногою, Помахивал рукой. За девушкой нагою Подглядывал весной. Ему хотелось блуда, А не бесед с котом. Раскаялся Иуда. Талантливо притом. Разбор души с душою Оставил на потом. И книгу взял с собою, «Любимую притом». Талантливый Иуда Талантлив был во всем Раскаялся, зануда, Так искренне притом, «Так искренно, так нежно», Что где-то за углом Повесился, конечно, Талантливо притом. |
| Sunday, May 24th, 2026 | ||
|
rex_weblen |
7:40p | Тайны замка Моргендау: глава 10 
книга 1: В лесах глава 10: Великий Ловчий текст c иллюстрациями.Великий Ловчий видел не так, как видят смертные. Его мир не был миром света и тени, цвета и формы. Это был мир тепла — тепла и холода, медленного пульса крови и яркой вспышки жизни. Лес был гобеленом красных, и оранжевых, и жёлтых тонов, деревья слабо светились теплом своих соков, земля была прохладной и тёмной внизу. Ловчий бежал сквозь этот мир, как рыба сквозь воду. Его тело не издавало ни звука. Его проход не оставлял следа. Он был дырой в мире, пустотой в форме великого кота, и тепло леса обтекало его, не касаясь. Он охотился уже много часов. Запах его добычи был слабым, но упорным — след тепла, ведущий на север, к горе, к месту, где камень становился толще и жар земли поднимался сквозь скалу. Бейлтут. Ловчий не знал этого имени. Ему не нужно было знать. Ему нужно было только охотиться. Бастион явился в его зрении как масса холодного камня и горячих тел. Стены были прохладны, факелы теплы, стражи теплее — их тела пульсировали жаром жизни, яркие как угли в зрении Ловчего. Двое стражей стояли у ворот. Их копья были холодны. Их броня была холодна. Их сердца бились ровно, не подозревая. Ловчий убил первого стража одним взмахом когтя — размытое движение, что рассекло кожу, и плоть, и кость. Страж не закричал. Он просто упал, его тепловая сигнатура угасла, пока его кровь застаивалась на холодном камне. Второй страж обернулся. Его копьё поднялось. Его рот открылся, чтобы крикнуть. Челюсти Ловчего сомкнулись вокруг его головы. Тепло исчезло. Ловчий приблизился к воротам. Дерево было тёплым от факелов. Железо было холодным. Но Ловчему не нужно было открывать ворота. Ему не нужно было взбираться на стену. Он просто шагнул вперёд — и сквозь. Камень не оказал сопротивления. Он был холоден, плотен, но Ловчий не был сделан из плоти. Он был сделан из голода. А голод проходит сквозь всё. Внутри бастион был лабиринтом тёплых коридоров и ещё более тёплых тел. Ловчий следовал за теплом — не к самой большой группе, но к той, что пахла лунным светом и кровью. Арсенал был низкой каменной комнатой, освещённой единственным факелом. Стены были уставлены стойками с копьями, и мечами, и топорами, их металл холоден в зрении Ловчего. Пол был мокрым — от воды, от вина, от чего-то ещё. Две фигуры сидели привязанными к стульям в центре комнаты. Меньшая была красной — ярко-красной, горячей, её чешуя пульсировала теплом, не соответствующим её размеру. Её руки были связаны за спиной. Её хвост был примотан к ножке стула. Но её когти дымились. Большая была прохладнее — форма бледного тепла, как луна в летнюю ночь. Их лицо было мокрым от крови. Один глаз заплыл. Их рот висел открытым, дыхание поверхностно.  Лейтенант стоял перед ними, спиной к двери, его тепловая сигнатура спокойна и нетороплива. Он держал пару железных плоскогубцев в одной руке. — Последний шанс, — сказал он. — Кто остальные? Где они сейчас? Связанная фигура — прохладная — не ответила. Лейтенант поднял плоскогубцы. Ловчий убил его первым. Он не растерзал его. Не разорвал на части. Он просто прошёл сквозь него — его тело протекло сквозь него, как дым сквозь решётку, — и когда он вышел с другой стороны, тепловая сигнатура лейтенанта мерцнула и погасла. Тот рухнул без звука. Плоскогубцы загремели о камень. Красная — малая — смотрела на Ловчего. Её глаза были широки. Её когти дымились быстрее теперь, верёвки на её запястьях начинали обугливаться. — Мурта не... не знает, что... что это, — прошептала она. — Но Мурта... не боится. Мурта... Она развела руки. Верёвки лопнули, дымясь, горя. Ловчий повернулся к ней. И Мурта закричала. Не в страхе. В ярости. Огонь извергся из её когтей — волна оранжевого, и золотого, и добела раскалённого бешенства, что захлестнула арсенал, воспламеняя стойки с оружием, деревянные стулья, тело лейтенанта. Факел замигал и погас. Комната наполнилась дымом и пламенем. Ловчий зашипел. Его мир тепла стал хаосом — слишком много света, слишком много тепла, слишком много перекрывающихся сигнатур. Он не мог видеть малую красную. Не мог видеть прохладную. Не мог видеть ничего, кроме огня. Он ударил вслепую, когти скребли камень, но не нашли ничего. Мурта уже была у стула Глоаминга, её горящие когти перерезали верёвки. — Мурта... помогает, — сказала она. — Мурта помогает тем... тем... что жжёт правильные вещи. Вещи, которые... которые нужно жечь. Глоаминг поднялся, шатаясь. Их лицо было маской крови. Одного зуба не хватало. Их левый глаз заплыл. Но они были живы. — Меч, — сказали они, указывая на упавший клинок лейтенанта. — Возьми его. Мурта подняла меч. Он был почти так же длинен, как она сама. Она держала его неловко, остриё волочилось по полу. — Мурта не... не знает, как... — Ты научишься. Они побежали. Позади них Ловчий рычал — сбитый с толку, разъярённый, слепой. Огонь распространялся.  Коридоры бастиона были лабиринтом камня и тени. Глоаминг вёл, меч лейтенанта тяжёлый в их руке, их босые ступни беззвучны на холодном полу. Мурта следовала, меч волочился за ней, её чешуя всё ещё дымилась. Они миновали кладовые, и казармы, и кухни — все пустые, все тёмные. Стража была в другом месте — сражалась с монстрами, сражалась с огнём, сражалась с хаосом, который Корроу и остальные unleashed. — Куда мы... мы... идём? — прошептала Мурта. — Прочь, — сказал Глоаминг. — Куда угодно, лишь бы не здесь. Они завернули за угол и нашли дверь — деревянную, крашенную белым, с единственной свечой, горевшей в подсвечнике рядом с ней. Знак, вырезанный в камне над дверью, гласил: ЛАЗАРЕТ. Глоаминг толкнул дверь. Внутри была малая комната: две койки, стол с инструментами, шкаф с бинтами. Эльф в белом фартуке стоял у стола, его руки покрыты чем-то, что могло быть мазью, а могло быть кровью. Он обернулся, когда они вошли, его глаза расширились. — Нарушители...! Меч Глоаминга был быстрее. Они никогда раньше не убивали мечом. Ножом — да: рейнджера в вирдвуде, клинком Корроу в своей руке. Но это было иначе. Это была их собственная рука. Их собственный клинок. Сталь вошла меж рёбер целителя, и его крик умер в его горле, и его тепло — если借用ствовать язык Ловчего — мерцнуло и погасло. Он упал. Глоаминг вытащил меч. Их рука дрожала. — Мурта не... не знала... что Глоаминг умеет... — Я тоже не знал. Они повернулись к койкам. На второй койке лежал пациент — эльф в тонком белом халате, его запястья пристёгнуты к раме, его глаза широки и пристальны. Его лицо было измождённым, полым — лицо человека, который не спал и не ел как следует неделями. Его губы двигались беззвучно. Глоаминг узнал его. Комендант. — Мамочка, — прошептал он. Глоаминг моргнул. — Мамочка, — сказал он снова, громче. — Мамочка, ты пришла. Ты наконец пришла. — Он потянул свои путы. — Противный доктор-целитель был такой противный. Он тыкал в меня иголками. Он заставлял меня пить штуки, которые на вкус как... как... — Он содрогнулся. — Но ты прогнала его. Ты прогнала его навсегда. — Да, — сказал Глоаминг. Они не знали, что ещё сказать. — Я прогнал его. — Ты теперь заберёшь меня домой, мамочка? Мурта посмотрела на Глоаминга. Глоаминг посмотрел на коменданта. — Да, — сказали они. — Я заберу тебя домой. Но сперва — ты должен отвести меня кое-куда. — Куда, мамочка? — Туда, где хранят рог. Рог Изобилия. Глаза коменданта загорелись — детская радость на полом лице взрослого мужчины. — Рог! Да, да, да! Мамочка хочет рог! Я могу отвести мамочку к рогу! Там тепло. И там животные. Большие животные. Но они не кусают мамочку. Они кусают только плохих людей. — Он снова потянул свои путы. — Развяжи меня, мамочка. Развяжи меня, и я отведу тебя. Глоаминг посмотрел на Мурту. — Освободи его. Мурта подняла украденный меч. Её когти всё ещё дымились. Её глаза всё ещё были широки. — Мурта... попробует. Она опустила клинок на кожаные ремни. Они разошлись. Комендант сел, потирая запястья, ухмыляясь. — Спасибо, мамочка! Спасибо, Фу-Фу! Он спрыгнул с койки и побежал к двери, его босые ступни шлёпали по камню. — Сюда! Сюда! Рог — сюда! Глоаминг последовал. Мурта последовала. Позади них кровь целителя застаивалась на полу. Позади них, где-то в горящем арсенале, Великий Ловчий всё ещё рычал.  Мальчик бежал по длинному каменному коридору, его босые ступни шлёпали по холодному полу. Он был взволнован. Он не был так взволнован уже очень, очень давно. — Сюда, мамочка! Сюда! Позади него мамочка следовала. Она была высокой и красивой, и её лицо было поранено — кто-то был жесток с ней, — но она всё равно была самой красивой мамочкой на всём белом свете. А за ней шла Фу-Фу, маленькая красная комнатная собачка, волоча большой меч и издавая цок-цок-цок своими коготками. — Фу-Фу очень храбрая, — сказал мальчик через плечо. — Фу-Фу хорошая собачка? — Фу-Фу — самая лучшая собачка, — сказала мамочка. Мальчик просиял. Коридор распахнулся в огромную пещеру — кормовую базу. Мальчик помнил это место. Не из своего детского дома, но из... откуда-то ещё. Откуда-то, о чём ему не нравилось вспоминать. Здесь были клетки. Большие клетки. А в клетках — животные. Большие животные. — Рог вон там, мамочка! — Мальчик указал на пьедестал в центре пещеры. На нём покоился изогнутый рог тусклой бронзы, тёплый и светящийся. — Это моя любимая игрушка. Он делает еду. Всякую еду. Хлеб, и мясо, и яблоки, и... Он остановился. Клетки были открыты. — Это неправильно, — сказал он. Его голос был другим теперь. Более плоским. Более старым. — Клетки не должны быть открыты. — Всё хорошо, — сказала мамочка. — Просто возьми рог. — Мантикоры, — сказал мальчик. — Они на свободе. Он мог видеть их теперь — две огромные тени во тьме, их глаза светились, их хвосты ощетинились шипами. Они должны были быть в клетках. Они должны были быть заперты. Кто открыл их? Мантикоры атаковали. Мальчик закричал. — Мамочка! Но мамочка не смотрела на него. Она смотрела на рог. А Фу-Фу рычала, её маленькое красное тело ощетинилось, дым поднимался от её когтей. А затем — что-то ещё. Что-то чёрное. Что-то, что не было мантикорой. Что-то, что двигалось сквозь тьму, как дыра в мире. — Страшная киса, — прошептал мальчик. Великий Ловчий прыгнул. Он прыгнул не на мальчика. Он прыгнул не на мамочку или Фу-Фу. Он прыгнул на ближайшую мантикору — размытое пятно черноты, и тени, и голода, — и мантикора умерла. Не медленно. Не мягко. Она просто... остановилась. Её тепло погасло. Её тело упало. Вторая мантикора повернулась бежать. Ловчий был быстрее. Он был на спине твари прежде, чем та сделала три шага, а затем были кровь, и крик, и звук ломающихся костей. Мальчик смотрел. — Страшная киса убила монстров, — сказал он. На миг — всего лишь на миг — туман в его разуме рассеялся. Он не был мальчиком в своём детском доме. Он был комендантом Подземелья Бейлтут, эльфом средних лет с ruinous зависимостью и долгом перед людьми, у которых ему никогда не следовало занимать. Он стоял в кормовой базе, окружённый трупами собственных зверей, глядя, как существо из ночного кошмара разрывает его владения. Он посмотрел на женщину в лунных одеждах. Она не была его матерью. Она была незнакомкой. Шутом. Нарушительницей. — Ты, — сказал он. Его голос был слаб, но ясен. — Что ты наделала? Мгновение прошло. Туман вернулся. — Мамочка, — захныкал он. — Мамочка, страшная киса смотрит на меня. Великий Ловчий повернулся. Его глаза — если это были глаза — уставились на мальчика. Он сделал шаг вперёд. — Уходи, маленькая чёрная киса! — крикнул мальчик. Он пытался звучать храбро, но его голос дрожал. — Уходи, которая шипит на мою мамочку! Или я поражу тебя! Он поднял руку. Ничего не случилось. Ловчий сделал ещё шаг. А затем — ничего. Лапа Ловчего прошла сквозь грудь мальчика. Не ударяя. Не разрывая. Просто... проходя. Мальчик почувствовал странное покалывание, как когда у него затекала нога, но не было ни боли, ни крови. — Киса играет со мной, — сказал мальчик. Он рассмеялся — высокий, тонкий, испуганный звук. — Киса хочет играть. Он протянул руку и хлопнул Ловчего по носу. Его рука прошла насквозь. — Киса мягкая, — сказал мальчик. — Киса сделана из... из... У него не было слова. Он очень устал теперь. А мамочка бежала к рогу. А Фу-Фу лаяла. Он сел на холодный камень и смотрел, как страшная киса бьёт по нему лапами — растерянная, неспособная коснуться. — Хорошая киса, — сказал он. — Хорошая киса. Позади него мамочка взяла рог.  Глоаминг держал Рог Изобилия. Он был тёплым в их руках — теплее, чем должен был быть, мягко пульсируя, как второе сердце. Бронзовая поверхность была гладкой, истёртой веками рук, что были до них. Он не весил почти ничего. — Мы достали его, — сказали они. Мурта подняла на них взгляд, её жёлтые глаза широки. — Мурта помогла. Мурта помогла достать... достать... эту штуку. Едовую штуку. — Ты помогла. Ты спасла нас. — Мурта... хорошая собачка? Глоаминг почти рассмеялся. Почти заплакал. — Да. Ты самая лучшая собачка. Комендант сидел на каменном полу, хлопая по воздуху, хихикая. Великий Ловчий ходил кругами вокруг него, растерянный, его когти проходили сквозь бестелесное тело без всякого действия. — Нужно уходить, — сказал Глоаминг. — Сейчас. — Уходить — это... это... хорошо. Мурте нравится уходить. Уходить лучше, чем... чем... оставаться. Они побежали к дальнему концу кормовой базы — к выходу, к коридору, куда угодно, лишь бы не здесь. А затем Корроу вышел из теней. — Ты достал его, — сказал он. Его голос был плоским, но его глаза — его глаза были прикованы к рогу. — Где остальные? — спросил Глоаминг. — Сюда. Он повёл их через лабиринт коридоров, мимо тел стражей, и мантикор, и гарпий, мимо открытых клеток, и сломанного оружия, и луж крови, что блестели чёрным в свете факелов. Зверинец. Дверь в яму василисков всё ещё была открыта. Пак стоял в дверях. Его мех свалялся от крови — не его собственной. Его глаза были красны от дыма. — Вы добрались, — сказал он. — Где Деххеж? Пак не ответил. Айала стояла на коленях в центре лежбища василисков. Её меч был воткнут в камень рядом с ней. Её голова была склонена. Перед ней лежал Деххеж. Каменная форма гнома треснула. Не разбилась — не раскололась, — но треснула поперёк груди, поперёк лица, поперёк рук, что сдерживали стольких врагов. Его глаза были закрыты. Его топор лежал рядом с ним, его лезвие погружено в череп василиска. — Он держал дверь, — сказала Айала. Её голос был хриплым. — Стража наступала. Монстры наступали. Он держал дверь. — Он...? — Глоаминг не мог закончить фразу. — Луна забрала его, — тихо сказал Пак. — Или камень. Или гора. Или то, во что он верил. Он умер стоя. Он умер, защищая нас. Глоаминг опустился на колени рядом с гномом. Они коснулись его каменной щеки. Она была холодной. — Деххеж, — прошептали они. — Ты не должен был... Они остановились. Не было слов. Мурта прижалась к боку Глоаминга. Её малое тело дрожало. — Гном... ушёл, — сказала она. — Гном теперь... камень. Настоящий камень. Навсегда камень. — Да. — Мурта будет... будет... скучать по гному. Гном был... был... тёплым. Даже когда он был камнем. Он был тёплым. Корроу стоял поодаль от остальных, его лицо нечитаемо. — Нужно уходить, — сказал он. — Ловчий всё ещё здесь. Стража перегруппируется. Комендант... — Комендант играет с кисой, — сказала Мурта. — Комендант... не проблема. Корроу посмотрел на Глоаминга. — Мы не можем оставаться. Глоаминг поднялся. Они посмотрели на тело Деххежа — на треснувшую каменную кожу, на топор, погружённый в череп василиска, на мирное выражение его лица. — Мы вернёмся за ним, — сказали они. — Когда всё закончится. Мы отдадим его Луне. — Если мы выживем, — сказал Корроу. — Когда мы выживем. Они вышли из зверинца, из бастиона. Ночной воздух был холоден и чист после дыма и крови. Водопад ревел. Река бурлила. Позади них Бейлтут горел.  А где-то внутри мальчик играл с кошкой, сделанной из голода, и гном лежал недвижимый, как камень, который он всегда любил. Current Mood:  blankCurrent Music: Love - Four Sail |
hot
frustrated
sick